Он кивнул, один раз провёл рукой по её мокрым от пота волосам и вышел, оставив дверь приоткрытой. Маша осталась сидеть на краю дивана, чувствуя, как тёплая влага продолжает вытекать из неё, и слушая, как его шаги затихают в коридоре. Саша направился в комнату Оли, расположенную дальше по коридору. Дверь была приоткрыта. Он вошёл без стука. Оля сидела на подоконнике, курила, глядя в тёмное окно. На ней был только его старый растянутый свитер, под которым угадывалась нагота. Она обернулась, и в её глазах вспыхнул знакомый огонёк холодного, хищного веселья.
– Ну что? – спросила она, выпуская струйку дыма.
– Это твоих рук дело? Ты надоумила Машу на... всё это?
– Возможно, – Оля усмехнулась, беззвучно. – Я немного повеселилась. Сидела здесь и слушала, как она там пытается сдержать свои стоны. Получалось... с переменным успехом. Стонет, между прочим, как заправская шлюшка. Громко.
– Не говори так про неё, – буркнул Саша, но беззлобно. – Она твоя сестра.
– Ладно, ладно, – Оля махнула рукой, отставив сигарету. – Но это ещё не всё представление, надеюсь ты не потратил с ней все силы? Не израсходовал весь боезапас?
– В смысле?
– В прямом. Зайди в спальню к нашей младшенькой. К Лере. Она тебя ждёт.
Саша нахмурился.
– Ты... ты и её решила втянуть во всё это? С чего вдруг?
Оля лишь загадочно улыбнулась во весь рот.
– Не задавай глупых вопросов. Просто иди. Ты же не хочешь её разочаровать?
Саша покачал головой, но повиновался. Он вышел и направился к самой маленькой комнате в конце коридора. Дверь была закрыта. Он постучал тихо.
– Лер? Можно?
– Да... Входи.
Он толкнул дверь. Лера стояла посреди комнаты, залитой мягким светом ночника. На ней были только простые белые хлопковые трусики, скромно прикрывавшие её девичью треугольную выпуклость. Её руки скрещены на груди, прикрывая маленькие, едва наметившиеся, с твёрдыми от стеснения и холода сосками. Её стройное, почти детское тело было напряжено, плечи подняты к ушам. Она смотрела на него огромными, испуганными и в то же время решительными глазами.
– Эй... – начал Саша мягко. – Почему ты... не спишь?
– Я... я тоже хочу, – выпалила она, краснея до корней волос. – Особых отношений. С тобой. Как у Оли и... и как теперь у Маши. Но я... – она потупила взгляд, – я ещё девственница. И пока не готова к... к настоящему. Совсем.
– Девственница? – он произнёс это без осуждения, просто как факт.
– Да, – кивнула она, смущённо улыбнувшись. – Я понимаю, что в восемнадцать сейчас это почти анахронизм, редкость. Но для меня это... важно. Пока что.
– Я понимаю, конечно, – Саша сделал шаг внутрь, закрывая за собой дверь. – И что же ты хочешь?
Лера глубоко вдохнула, собираясь с духом.
– Я хочу... чтобы ты потёрся. Об меня. Между бёдер. Я хочу почувствовать тебя так близко. Хочу, чтобы ты кончил... благодаря мне. Чтобы я была причиной.
Он смотрел на неё, на её юное, невинное лицо, высказывающее такую откровенно развратную просьбу. Контраст сводил с ума. Он молча снял штаны. Его член, уже возбуждённый предыдущей сценой с Машей и сейчас этим зрелищем, стоял упруго, налитый кровью.
– Ложись, – тихо сказал он.
Она послушно легла на спину на узкую кровать. Он лег рядом. Кожа её внутренней поверхности бедра была невероятно нежной, бархатистой, прохладной. Он придвинулся, упёрся головкой в плотно сжатые вместе ноги, прямо в ложбинку, где под тканью трусиков скрывалась её киска. Она сжала бёдра вокруг его ствола, создав тёплую, тесную муфту. И он начал двигаться. Медленно, плавно, скользя вдоль её промежности.
– Он... он тёплый, – прошептала она, зажмурившись. – И твёрдый. Я... я бы хотела, чтобы ты мог вставить его... по-настоящему. Но я... я пока боюсь. Очень.
– Ничего, – прошептал он в ответ, сосредоточившись на ощущениях. Его член скользил по тонкой, влажной от её возбуждения ткани, стирая границу между ними. Он слышал её прерывистое, учащённое дыхание, чувствовал, как под его весом всё её лёгкое тело слегка пружинит.
– Я никогда... никогда раньше не занималась ничем подобным, – призналась она, открыв глаза. Они были ясными, полными удивления. – Я и не знала... что даже это может быть так... приятно. Так щекотно и... сильно.
Саша почувствовал, как вместе с нарастающим темпом его движений ускоряется и стук её сердца – он отдавался тонкой дрожью во всём её теле. Он ускорился. Его член, скользкий теперь и от её соков, просачивающихся сквозь ткань, и от его собственной смазки, двигался быстрее. Головка с каждым движением проходила чуть выше, задевая, массируя бугорок её клитора через тонкий хлопок. От этих стимуляций она начала тихо постанывать – негромко, стеснительно, но искренне. Её бёдра стали совершать едва уловимые встречные движения.
– Ах... вот так... – её шёпот был похож на вздох.
Саша сосредоточился на этом хрупком, податливом тепле под собой. На запахе её чистого тела, смешанном с лёгкой, девственной влажностью. Контроль стал ускользать. Его движения стали резче, настойчивее. Он чувствовал, как напряжение в его яйцах нарастает, сжимаясь в тугой, горячий комок. Головка его члена яростно терлась о её клитор, и вдруг тело Леры под ним затряслось. Её глаза расширились от шока, пальцы впились в простыню. Из её горла вырвался тихий, высокий стон – чистый, незнакомый с оргазмом звук. В тот же самый миг его собственное тело накрыла волна. Он прижался к ней в последнем, глубоком толчке, и тёплая сперма, пульсируя, вырвалась из него, залив её трусики и кожу бёдер горячей, липкой волной. Они лежали так несколько мгновений, тяжело дыша. Потом Лера открыла глаза. На её лице была растерянность, изумление и смущённая радость.
– Я... я рада, – выдохнула она, – что у меня хватило смелости попросить тебя об этом.
Саша осторожно приподнялся, глядя на неё, на её разгорячённое лицо и испачканное бельё.
– И я рад, – сказал он искренне, – что ты попросила.
Утро после ничего не исправило. Оно лишь закрепило новый порядок вещей. За завтраком пахло кофе и чем-то невысказанным. Оля намазывала масло на тост с тем же видом холодного удовлетворения, с каким полководец изучает карту после удачной битвы. Маша сидела, уставившись в свою тарелку, её щёки горели румянцем, в котором смешались стыд и странная, глубокая гордость посвящённой. Лера, самая младшая, украдкой поглядывала то на одного, то на другую, в её глазах читался немой вопрос и тлеющий уголёк собственного решения, принятого ночью. Саша пил сок. Его взгляд, скользя по ним, был тяжёлым и влажным, как взгляд хозяина, оценивающего своё стадо после случки. Слова были не нужны. Тишина заговорила за них. Она теперь звучала по-новому: не как отсутствие звуков, а как их приглушённость под слоем общего секрета.
Произошла тихая революция, незаметная для внешнего мира. Семья не распалась — она перекристаллизовалась. Оля стала верховной жрицей и сводней, её власть укрепилась через соучастие и контроль над доступом. Маша обрела долгожданное особое место, но ценой стала её самостоятельность; она была теперь не сестрой, а первой и самой преданной наложницей, её идентичность растворилась в этой роли. Лера, шагнув через порог невинности не так, как все, а по-своему, оказалась в подвешенном состоянии — уже не ребёнок, но и не полноценная участница нового культа; её статус стал самым шатким и болезненным. А Саша... Он стал божеством в пантеоне из трёх сестёр. Его желание стало законом, его настроение — погодой в доме. Но эта абсолютная власть была отравленной. Он больше не мог видеть в них просто сестёр. Он видел иерархию преданности, набор функций, коллективное тело для его утешения. Простая братская любовь умерла, её место заняло нечто сложное, грязное и невероятно прочное — симбиоз, скреплённый виной, тайной и извращённой зависимостью.
Они продолжали жить вместе. Ходили на учёбу и работу, покупали продукты, смотрели телевизор. Со стороны это всё ещё была семья. Но внутри дом окончательно превратился в ловушку. Они были пленниками не стен, а той новой связи, что сплела их в один тугой, не распутываемый узел. Они боялись мира снаружи, который мог бы их разлучить, потому что теперь они могли существовать только вместе, в этом замкнутом цикле потребности и удовлетворения. Любовь, которую они так отчаянно искали в этом треугольнике вокруг одного мужчины, обернулась своей противоположностью — формой коллективного самоуничтожения. Они достигли абсолютной, болезненной близости и обнаружили, что это и есть окончательное, беспросветное одиночество. Каждый — в своей роли, каждый — со своей виной, каждый — навсегда прикованный к другим звеном этой золотой, ядовитой цепи...
