– Не надо, – мой голос сорвался. Я повернулся к ней.
Первый поцелуй случился сам – без решительного движения, без страстного порыва. Просто наши губы встретились в сантиметре от дивана, тихо, почти робко. Он был теплым и невероятно сладким. Она первой оторвалась, положив пальцы мне на запястье.
– Этого не должно было случиться, – прошептала она.
– Но оно случилось.
Она встала, поправила футболку.
– Я сейчас. Мне нужно... в душ. Остыть. Чай на кухне, завари себе.
Шум воды из ванной комнаты был единственным звуком, нарушающим тишину квартиры. Он казался мне и пыткой, и обещанием. Я стоял посреди гостиной, прислушиваясь к собственному стуку сердца, все еще ощущая на губах тепло ее робкого поцелуя. Словно эхо, в ушах звучал ее шепот: «Этого не должно было случиться».
Но оно случилось. И теперь тишина в пустой квартире кричала громче любого оркестра.
Мне нужно было умыться, привести в порядок мысли. Осторожно, будто вор, я подошел к двери ванной. Сквозь матовое стекло угадывался ее силуэт, смутный и соблазнительный. Я глубоко вдохнул и толкнул дверь.
Пар окутал меня теплой волгой. И сквозь эту пелену я увидел ее. Вся ее спина, гибкая и сильная, с тонкой талией и плавным изгибом бедер, была обращена ко мне. Вода стекала по ее коже, сверкая в свете спотов. Она стояла под струями, запрокинув голову, смывая с себя не только дневную усталость, но, казалось, и груз лет, и запреты.
Она не сразу услышала меня. А когда услышала, не закричала и не бросилась прикрываться. Она медленно, очень медленно повернулась. Ее глаза, широко раскрытые, встретились с моими. В них не было страха. Было потрясение, стыд и... вызов. Ее грудь, упругая и высокая, с темными от воды сосками, была полностью обнажена перед моим взглядом. Я видел каждую каплю, скатывающуюся по ее коже.
– Никита... – ее голос был сиплым от воды и волнения. – Выйди.
Но ее тело говорило обратное. Оно замерло, выставив напоказ свою совершенную наготу, дышало часто и прерывисто.
– Я... руку помыть, – пробормотал я, не в силах отвести от нее взгляд. Шагнул ближе к раковине, но видел только ее отражение в запотевшем зеркале.
Вода продолжала литься. Я почувствовал, как брызги долетают до моей рубашки. Она не двигалась, наблюдая за мной. Атмосфера накалилась до предела, став плотной и сладкой, как патока.
– Помой и выйди, – повторила она, но в ее тоне не было прежней твердости. Была мольба. И приглашение.
Я резко выключил воду и, не вытирая рук, повернулся к ней. Расстояние между нами составляло не больше метра.
– Я не могу выйти, – сказал я тихо, но так, чтобы было слышно сквозь шум душа. – Ты знаешь, почему.
Она смотрела на меня, и по ее щекам текли уже не только капли воды. Она медленно, почти невероятно медленно, провела ладонью по своему мокрому плечу, затем по груди. Ее великолепная грудь вместо с сосочками смотрели на меня. Это был не просто жест. Это была исповедь. Признание в том, что она хочет того же.
Я сделал последний шаг, и струи душа тут же намочили мою одежду. Я взял ее лицо в свои мокрые руки и притянул к себе.
Второй поцелуй не имел ничего общего с первым. В нем не было ни робости, ни сомнений. Он был голодным, яростным, полным отчаяния и страсти, которую мы так долго сдерживали. Ее губы раскрылись под моими, ее влажное, обнаженное тело прижалось ко мне сквозь мокрую ткань рубашки. Ее руки впились в мои волосы, прижимая сильнее. Мы дышали друг другом, теряя ориентацию в пространстве и времени.Я положил руку на ее левую грудь и сжал...
Она первая оторвалась, тяжело дыша.
– Муж... вернется только завтра, – прошептала она прямо мне в губы, и в этих словах было и оправдание, и согласие, и приговор нашей старой жизни.
Мы стояли и целовались, рука Вали опустилась на мои брюки и гладила мой член через ткань. и стонала.. Вдруг раздался в коридоре звонок мобильного телефона и это нас прервало..
Вечером. Переписка.
Она (22:47): «Ты уехал, а у меня до сих пор трясутся колени. Я не могу прийти в себя.»
Я (22:48): «У меня на рубашке до сих пор твой запах. Я не хочу его стирать. Я сошел с ума.»
Она (22:51): «Что мы наделали, Никита? Это неправильно. У меня семья. Трое детей. Это ужасно.»
Я (22:52): «Это было прекрасно. И ты это знаешь. Каждое твое прикосновение, каждый вздох... это было единственное правильное, что случилось со мной за последние годы.»
Она (22:55): «Он звонил. Говорил, как скучает. А я думала о тебе. О том, как ты смотрел на меня в душе. Мне стыдно. Ужасно стыдно. И... я хочу повторить.»
Я (22:56): «Стыд – это цена. А желание – награда. Я куплю эту цену снова и снова. Скажи, когда.»
Она (23:01): «Суббота. Дети едут в театр с классом. С 15:00 до 19:00. У нас будет четыре часа. Нашей тайны.»
Я (23:02): «Это будет самая долгая пятница в моей жизни. Я уже жду.»
Грань была перейдена. Невинные игры остались в прошлом. Теперь нас ждала настоящая, опасная и пьянящая интрига, где каждое прикосновение было клятвой в нарушении всех правил.
Глава 4. Четыре часа нашей тайны
Пятница и вправду оказалась пыткой. Мы пересекались в коридоре, и ее взгляд, быстрый и горячий, прожигал меня насквозь. Она проходила мимо, и аромат ее духов — тот самый, с ноткой ванили, что остался на моей рубашке, — сводил с ума. Мы не обменялись ни словом, но весь день был наполнен молчаливым диалогом.
Она (13:15): «Только что проходила мимо твоего кабинета. Ты разговаривал по телефону и жестикулировал. У тебя очень сосредоточенное лицо. Я представила, как эти руки... Мне пришлось уйти в туалет и умыться холодной водой.»
Я (13:17): «А я слышал твой смех из кабинета Ларисы Петровны. Он заставил меня вздрогнуть. Как током. Кажется, я начинаю ревновать тебя к звукам.»
Суббота. 14:55. Я стоял у ее двери, в руках — пакет с приложениями к ужину, идеальное алиби, если бы что-то пошло не так. Сердце колотилось где-то в горле. Дверь открылась почти мгновенно, будто она стояла за ней все это время.
Она была в том самом темно-синем платье, нашем платье, из первой главы. Только сегодня на ней не было ничего под ним. Я понял это по тому, как ткань облегала ее тело, по мягкому очертанию груди, по едва уловимой линии на бедрах. Ее волосы были распущены.
Ни слова не говоря, она взяла меня за руку и втянула внутрь. Дверь захлопнулась, щелчок замка прозвучал как выстрел, возвещающий начало нашего частного апокалипсиса.
— Дети уехали, — выдохнула она, прислоняясь спиной к двери и притягивая меня к себе. — У нас есть время.
Ее губы нашли мои с первой попытки. Этот поцелуй был другим — не робким, как первый, и не яростным, как в душе. Он был... знакомым. Как будто мы целовались так всю жизнь. В нем была горечь вины и медовая сладость запретного плода. Мои руки скользнули вниз, обхватив ее через тонкую ткань платья, и я почувствовал, как она вся затрепетала, издав тихий стон прямо мне в рот.
— Я не могу думать ни о чем, кроме тебя, — прошептала она, отрываясь, чтобы перевести дыхание. Ее пальцы расстегивали пуговицы моей рубашки. — Эти дни... это было безумие.
Мы не пошли в спальню. Мы опустились на ковер в гостиной, в пятне теплого солнца. Ее платье съехало с плеча, обнажив ту самую грудь, о которой я мечтал с того самого дня в кабинете. Я, наконец, прикоснулся к ней губами, и она выгнулась, вскрикнув, ее пальцы впились в мои волосы.
— Да, Никита, пожалуйста... — она сама помогла мне снять с нее платье, и снова передо мной была вся она, но теперь не в парной завесе душа, а в солнечном свете, реальная и ошеломляюще прекрасная.
Мы не торопились. Мы исследовали друг друга, как будто пытались запечатлеть в памяти каждый изгиб, каждый вздох, каждый стон.
Момент когда встала на колени и провела языком по длине члена, взорвал мои мысли...Время потеряло смысл. Эти четыре часа были отдельной вселенной, созданной из прикосновений, шёпота и тяжёлого, возбуждённого дыхания.
Позже, лежа вперемешку с нашими вещами на растрепанном пледе, она положила голову мне на грудь.
— Я не узнаю себя, — тихо сказала она. — Я... я не думала, что так можно. Что так бывает.
— Бывает, — я целовал ее волосы. — Только с тобой.
Она подняла голову, ее взгляд был серьезным.
— Это не должно повториться.
— Повторится, — так же спокойно ответил я. — Уже завтра. В моем кабинете. В обед. У тебя «сломается» принтер.
Она улыбнулась, и в ее улыбке была и печаль, и торжество.
— Ты чертовски опасен, Никита.
— А ты — единственный мой риск, на который я готов, Валентина.
Вечер. Переписка из разных домов.
*Она (21:10, с домашнего аккаунта): «Сижу за ужином. Он что-то рассказывает про работу. А я смотрю на него и думаю о том, что твои пальцы оставили синяк у меня на бедре. Я прикрыла его юбкой. Это словно тайная метка. Я чувствую себя ужасной. И... живой.»*
Я (21:12, с телефона): «Я смотрю на этот синяк в своей памяти. Он прекрасен. Завтра в обед я оставлю еще один. Ровно в 13:30. Будь там.»
Она (21:15): «Принтер действительно начал зажевывать бумагу сегодня вечером. Это знак?»
Я (21:16): «Это судьба, которая на нашей стороне. Не прячь юбку. Я хочу его видеть.»
