Квартира пахла так, как будто в ней застрял сам 1987 год. Портвейн «Три богатыря», разлитый по чайным чашкам с треснувшими краями, оставил на скатерти жирные пятна, будто кровь из старой раны. На столе — дешёвый бисквитный торт с розочками из маргариновой глазури, конфеты «Белочка» в мятой коробке, картошка с маслом и селёдка под шубой, которую Лидка принесла с работы — с кухни общепита при автобусной станции. Воздух был плотным, пропитанным потом и духами Красная Москва.
Елена сидела в углу, на потёртом диване, обтянутом клеёнкой, чтобы не протёрлась обивка. Её платье — бархатное, тёмно-бордовое, с глубоким вырезом — было когда-то вечерним. Теперь оно казалось вызывающим только здесь, среди этих стен, где каждый предмет напоминал о том, что время прошло, а она — осталась. Вырез открывал верхнюю часть груди, мягкий, тёплый полукруг, уже не совсем упругий, но ещё полный, с лёгкой дрожью при каждом вдохе. Кожа там была тоньше, чуть сморщенной у основания, как у переспелой сливы, и всё равно — живой. Живее, чем лицо, покрытое слоем тонального крема, который уже начал скатываться в морщинках у носа.
— Эх, Ленка! — закричала Валя, вскакивая с табурета, её огромная фигура затмила свет от лампочки в матовом абажуре. — Ты сегодня — огонь! Как в девяносто третьем, когда ты ходила в том красном комбинезоне! Помнишь? У водителя автоколонны сердце екнуло — и он тебе колбасы нарезал бесплатно!
Все засмеялись. Лидка, с сигаретой в зубах, хлопнула себя по бедру:
— Да она и сейчас не лыком шитая! Гляньте, как груди-то колышутся! Будто два теста в печи поднимаются!
Они были пьяны. Не до икоты, нет — до того состояния, когда язык становится свободнее тела, когда стыд исчезает, а остаётся только желание говорить громко, трогать, показывать, что ты ещё живешь. Их лица блестели от жира и выпитого, волосы торчали, как после бойни. Валя, особенно — в свитере с катышками, с рукавами, задранными до локтей.
— Главный подарок, — объявила она, понижая голос до театрального шёпота, — будет позже.
Лидка закашлялась, стряхнула пепел прямо на пол.
— Мы его выбрали специально. Для тебя. Чтобы ты вспомнила, каково это — быть женщиной.
Елена сглотнула. Её пальцы сжали край клеёнки. Она знала, о чём они. Неделю назад, в подъезде, Лидка сунула ей записку: Нашли тебе мужика. Здоровый. Знает, что любят зрелые. Придёт в день рождения. Не отказывайся.
— Что за подарок? — спросила она, хотя знала. Голос дрогнул.
— Мужик! — хохотнула Валя. — Не просто какой-то там пенсионер с дрожащими руками. Настоящий. Любит... — она прищурилась, — ...любит таких, как ты. С формой. С мясом. С возрастом.
— Он сказал, что молодые — как доски, — добавила Лидка, прикуривая новую сигарету от старой. — А ему нужно, чтобы можно было схватить, понимаешь? Чтобы чувствовать, что берёшь в руки — тёплое и настоящее.
Елена опустила глаза. Сердце заколотилось. Не от страха. От чего-то другого. Чего-то тяжёлого, тёплого, что проснулось глубоко внутри, там, где давно было пусто. Где только пыль да воспоминания о первых прикосновениях, о ночах, когда её тело ещё не было телом матери, жены, уборщицы — а просто телом, желанным.
— Он любит, когда грудь колышется, — продолжила Валя, подходя ближе. — Особенно когда женщина на нём. Говорит, это как на волнах качаться. Только вместо воды — плоть.
И вдруг она обхватила Елену за плечи, резко, как будто собираясь поцеловать в щёку. Но вместо этого её толстая, сухая рука скользнула в вырез платья, пальцы впились в мягкую плоть правой груди, сжали — сильно, почти больно.
— Вот! — выдохнула Валя, хрипло смеясь. — Ленка, вспомни, каково это! Ты же помнишь? Когда мужик сжимает, а ты аж на цыпочки встаёшь?
Елена рванулась. Отшатнулась так резко, что голова ударилась о стену. Лицо вспыхнуло, будто её окатили кипятком. По коже пробежала гусиная дробь — не от отвращения. От удара тока. От ощущения, которое она давно забыла: чужие пальцы на своём теле.
— Перестань! — выдавила она, но голос прозвучал не как приказ, а как стон.
— Да ладно тебе! Это же я! Ты что, стесняешься? Ты же женщина! У тебя всё есть! И грудь — вот такая, тёплая, как у кормящей. И бёдра — чтобы обнимать. И живот — не плоский, а настоящий. Мужики это ценят!
Елена сидела, не в силах пошевелиться. Под платьем грудь горела там, где сжимали пальцы. Кожа вокруг сосков натянулась, стала зернистой. Дыхание стало глубже, медленнее. Она чувствовала, как между ног нарастает тупое, тяжёлое давление — не желание, а пробуждение, как будто тело вдруг вспомнило, что оно ещё может чувствовать.
— Ты думаешь, он будет... — начала она, не глядя на них. — ...грубый?
Лидка затянулась, выпустила дым в потолок.
— Грубый? Может, и будет. Но не для того, чтобы обидеть. Для того чтобы почувствовать. Чтобы ты не притворялась. Чтобы ты кричала, а не вздыхала по-мышиному.
— Он знает, что ты одинока, — добавила Валя, садясь рядом, уже мягче. — Знает, что ты давно без этого. И он не станет играть в романтику. Он просто возьмёт. И ты дашь, потому что хочешь. Потому что твоё тело помнит.
Елена закрыла глаза. Перед внутренним взором — образ: мужская рука, большая, с загрубевшими пальцами, медленно проводит по её животу, по боку, вверх — к груди. Не нежно. Не осторожно. С требованием. И её тело откликнулось. Грудь заныла. Между ног — влажность. Стыд и возбуждение закрутились в одном вихре, как две змеи, сплетённые в узел.
— Я не знаю... — прошептала она. — А если я не смогу?
— Сможешь, — сказала Лидка, глядя на неё в упор. — Потому что ты не девочка. Ты женщина. И твоё тело — не для того, чтобы пылью покрывалось. Оно для этого.
Она кивнула на грудь Елены. Та всё ещё дрожала под бархатом платья. За окном завыл ветер. Где-то в трубах застонала вода. А в комнате повисла тишина — густая, как сгущёнка, пропитанная портвейном, потом, страхом и ожиданием. Елена больше не краснела. Она смотрела в угол, на старые часы с облупившейся краской. Стрелки ползли к девяти. И вот — звонок. Она не двинулась. Только пальцы вцепились в подоконник. Тело уже было разогретым, как печка перед зимой. Грудь тяжелела, соски набухли под тканью, терлись о бельё. Между ног — влажность, мягкая, теплая, почти болезненная. Она не хотела этого. Или хотела? Не могла разобраться. Это было как лихорадка — ты не выбираешь, ты просто горишь. Дверь открыла Лидка.
— Заходи, — сказала она, понижая голос, будто впускала контрабандиста. — Она твоя. Только не шуми. Соседи...
Мужчина вошёл. Звали его Саша. Елена видела его однажды — на лестнице, когда он помогал Вале нести сумку с картошкой. Тогда он показался ей тяжёлым. Сейчас — он был невозможным. Рост под два метра, плечи — как у грузчика с мясокомбината. Лицо — широкое, с глубокими складками у рта, кожа цвета старого дерева, покрытая сетью мелких капилляров. Глаза — маленькие, серые, холодные, как камни в реке. На нём была кожаная куртка, пропахшая бензином и дымом, джинсы, обтягивающие мощные бёдра, и ботинки с металлическими носками.
Он не сказал здравствуйте. Не улыбнулся. Просто увидел её. И его взгляд... Он не блуждал. Он не восхищался. Он оценивал. Сначала — лицо. Морщинки у глаз, тени под веками, напряжение в уголках губ. Потом — шею, с мягкой складкой у основания. Потом — вырез платья. Глаза задержались на верхней части груди, на тёплой, чуть дрожащей коже. Затем — медленно спустился ниже. По талии, сдавленной резинкой колготок. По бёдрам — массивным, с плотной, упругой плотью, которые когда-то были стройными, а теперь стали женскими в самом настоящем, земном смысле. Бёдра, способные рожать, держать, качать. Бёдра, которые не для подиума, а для жизни.
Его взгляд был как прикосновение. Жёсткое. Безжалостное. И в то же время — знающее. Лидка исчезла с остальными быстро исчезли. Дверь закрылась. Остались только они. И тишина, в которой слышно было, как Елена дышит — часто, неровно. Он начал раздеваться. Медленно. Без церемоний. Снял куртку, бросил на стул. Потом свитер. Под ним — майка, пропитанная потом, обтягивающая живот, твёрдый как доска. Он не торопился. Каждое движение — как демонстрация силы. Он не хотел произвести впечатление. Он хотел, чтобы она почувствовала.
Подошёл. Шаг. Ещё шаг. Запах стал сильнее — пот, табак, мужская плоть. Он встал прямо перед ней. Не касаясь. Но его тень уже накрыла её как саван. Потом — протянул руку. Большая, с загрубевшими пальцами, с коротко остриженными ногтями, со шрамом на указательном. Взял её за запястье. Не грубо. Но и не нежно. Как берут инструмент. Притянул её ладонь к себе. Приложил к своей промежности — через ткань джинсов. Там был огромный бугор. Твёрдый. Горячий.
— Чувствуешь? — прошептал он, наклоняясь к её уху. Его дыхание было тёплым, с запахом чеснока и водки. — Это тебе. Всё. От начала и до конца.
Она не ответила. Не могла. Язык прилип к нёбу. Тогда он взял свою руку. Положил на её бедро. Провёл вверх — медленно, по внутренней стороне. Остановился у края платья. Пальцы скользнули под ткань. Нашли тёплое, влажное место между ног. Он не проник внутрь. Просто прижался ладонью к промежности, через колготки и трусы. И сказал — тихо, хрипло, почти ласково:
— А ты, я смотрю, уже готова.
Елена замерла. Но не от ужаса. От удара тока, который прошёл от паха к позвоночнику, разлился по бёдрам, поднялся к груди. Жар. Невыносимый, сладкий жар. Её тело отреагировало мгновенно — влаги стало больше. Колготки пропитались. Она опустила глаза. Увидела это. И не смогла отвести взгляд.
