Свет ночника, тёплый и медовый, ложился на кожу Маши так, будто окунал её в жидкое янтарное сияние. Каждая впадина, каждый изгиб её тела выделялся с почти неприличной чёткостью: ключица, ложбинка между грудями, изгиб бедра под шелковистой тканью платья. Воздух стоял неподвижный, густой от запахов: перегретого вина, остатков парфюма с нотами ванили и пачули.
Ребенка она уложила еще до прихода Вани. На столе — следы ужина, который никто не доел: пустая бутылка красного, крошки крекеров, рассыпанных, как обломки чего-то хрупкого, окурок, затушённый в блюдце. Всё это выглядело как декорация к тому, что должно было произойти. Как приглашение к греху, оформленное с ленивой эстетикой. Ваня стоял у кровати, держа в руке миниатюрную камеру. Маленькую, чёрную, с едва заметным зелёным огоньком — «REC». Он включил запись без слов. Просто направил объектив на центр действия — на неё. На то, что сейчас начнётся. Он знал, зачем это делает. Она тоже знала.