Золото заката лилось в комнату, будто растопленное масло, застывая на краях рам, двигаясь по полу, обволакивая её босые ступни. Свет был плотным, тёплым, почти липким. Алиса стояла перед зеркалом, не торопясь, как будто время уже принадлежало ей. Её ладонь скользнула по лифу платья — белому, обманчиво воздушному, сотканному из ткани, что дрожала при малейшем движении, но ни разу не собиралась сползти. Кружева на груди были вышиты с такой точностью, будто каждый узелок был рассчитан не на красоту, а на эффект: чтобы взгляд задерживался, чтобы дыхание сбивалось, чтобы мужчина, случайно увидевший её в этом платье, уже не мог отвести глаз, даже если бы захотел.
Под тонким батистом её грудь вздымалась ровно, размеренно, без намёка на волнение. Тяжёлая, мягкая, она словно не принадлежала телу, а была помещена туда искусно, как часть замысла. И это было правдой. Потому что всё здесь — каждая складка, каждый шов, каждый миллиметр ткани, прилегающей к коже, — было продумано до дрожи. Это платье не скрывало. Оно демонстрировало. Но демонстрировало ложь. Ложь невинности, чистоты, девичьей робости. Оно говорило: Я — исповедь. А на самом деле было приговором.
Алиса смотрела на себя. Долго. Без удивления, без гордости — с холодной оценкой мастера, проверяющего готовность инструмента. В отражении — большие глаза, серые, с лёгким зелёным отливом, как у кошки, видящей в темноте. Они светились доверием, мягкостью, чуть округлённой наивностью. Щёки — детские, гладкие, будто никогда не знали напряжения. Губы — чуть приоткрыты, влажные, сложенные в ту самую полуулыбку, которую она оттачивала перед зеркалом с шестнадцати лет. Улыбку, после которой мужчины чувствуют себя героями. Спасителями. Хозяевами.
Этот образ был её главным капиталом. Её оружием. Выточенным годами наблюдений, молчаливого анализа, тысяч мелких решений: как держать руки, когда опускать взгляд, как произносить спасибо так, чтобы в нём слышалась благодарность и намёк на обещание. Она знала, как работает эта магия: взрослые мужчины, истощённые деловыми встречами, семейными обязанностями, вечной необходимостью быть сильными, видели в ней оазис. Место, где можно перестать контролировать, перестать бороться. Они хотели защитить её, оберегать, прижать к себе, как будто именно они — её щит. Они не понимали, что на самом деле становятся жертвами. Что их желание опекать — уже начало подчинения. Что огонь, который они принимают за тёплое свечение, на самом деле — холодный, не требующий воздуха, не дающий тепла. Он просто сжигает.
Она провела кончиками пальцев по ключице — медленно, с нажимом, будто проверяя, насколько кожа откликается на прикосновение. Под ней бился пульс. Ровный. Неспешный. Ни следа тревоги. Только сосредоточенность, как у хищника, который уже выбрал путь, но ещё не двинулся. Который стоит в тени, принюхивается к ветру, считывает запах страха, смешанный с желанием. Её мысли не касались любви. Любовь была для других. Для тех, кто верил в судьбу, в случайные встречи, в сердце, бьющееся вне разума. Она же думала о цифрах. О стоимости аренды однушки в центре, с панорамными окнами и паркетом, по которому приятно ходить босиком. О цене шубы из последнего каталога, той самой, с мехом песца, что переливался в свете как живой. О курсе евро, который сегодня упал — значит, скоро поднимется. Её любовь была к жизни, которая не требует компромиссов. К жизни, где каждая вещь — на своём месте, как этот вечер, как это платье, как этот момент.
Глаза её скользнули к учебнику на столе. Раскрыт. На закладке — глава: Инвестиции в человеческий капитал: стратегии, риски, возврат. Она позволила себе тень улыбки. Не потому что смешно. А потому что мир иногда становится слишком прозрачным. Сегодняшний вечер — не свидание. Не игра. Это была дипломная работа. Объект — Александр. Отец её подруги. Мужчина лет сорока пяти, с осанкой победителя и взглядом того, кто давно перестал рисковать. Состоятельный. Уставший. Одинокий в своей семье, хотя никто бы так не сказал. Он верил, что контролирует бизнес, жену, время. Но он забыл вкус запретного — тот, что пахнет страхом и возбуждением одновременно. Забыл, как трепещет кожа, когда к ней прикасаются не имея права. Как теряется дыхание, когда нарушаешь правила сам.
Он был идеальной мишенью. Не потому что слабый. А потому что хочет быть спасённым. Хочет снова почувствовать себя живым. А она — станет тем, кто его пробудит. Её маленькая рука сжалась — не в гневе, не от страха, а от предвкушения. Пальцы, тонкие, будто выточенные из фарфора, теперь держали невидимый поводок. Она знала: скоро его руки — крупные, с проступающими венами, с остатками силы, с привычкой владеть — будут скользить по её телу. Будут дрожать. Будут умолять. Будут просить, чтобы она не рассказывала. А она будет молчать. Пока не получит своё. Она представила его взгляд, когда он впервые коснётся её под платьем. Удивление. Страх. Жажда. И потом — покорность. Не телом. Душой. Потому что настоящая власть — не в том, чтобы отдаться. А в том, чтобы позволить взять. И знать, что ты — тот, кто управляет этим падением.
За окном запели цикады — протяжно, монотонно, как метроном, отсчитывающий приближение ночи. Сумерки вползли в комнату, сменив золото на сирень, воздух стал гуще, наполненный запахом нагретой земли и цветущего жасмина. Алиса сделала глубокий вдох. Грудь поднялась — плавно, красиво, как будто втягивала в себя весь этот вечер. Потом — выдох. И лицо изменилось. Глаза стали светлее. Губы — мягче. Взгляд — чистым, открытым, чуть растерянным. Без маски. Маска была лицом. Она повернулась. Каблуки ударили по паркету — чётко, ритмично. Раз. Два. Три. Счёт до начала. До первого слова. До первого взгляда. До первого прикосновения, которое изменит всё. Впереди — дом Александра. Тёплый свет в окнах. Смех. Музыка. И один мужчина, который даже не подозревает, что сегодня его жизнь начнёт разваливаться — от одного её взгляда. От одной её улыбки. От одного её случайного» прикосновения. Она вышла. За спиной осталось зеркало. И отражение, которое больше не принадлежало ей. Охотница ушла. А на пороге вечера появился ангел.
Дача Александра дышала светом — из окон лился жёлтый, тёплый свет, смешиваясь с последними отсветами заката, а на террасе, под навесом, гудел голос музыки: мягкий джаз, обволакивающий, как дым, пропитанный алкоголем и шепотом. Люди смеялись, чокались бокалами, двигались по саду, как призраки в полусвете фонарей. Кто-то курил у перил, кто-то целовался в тени кустов. Всё было, как обычно— безмятежно, безопасно, уютно. Она вошла в этот мир легко, почти бесшумно. Белое платье обтягивало её бёдра, скользило по коже при каждом шаге, будто напоминая о себе. Каблуки отстукивали такт, который слышала только она — ритм, выверенный до секунды. Александр стоял у стола с напитками, в белой рубашке с закатанными рукавами, в руке — бокал коньяка, взгляд — уверенный, рассеянный, хозяина, который знает всех, помнит имена, умеет улыбаться так, чтобы никто не чувствовал себя лишним. Он был красив не юношеской красотой, а зрелой, мужской — с лёгкой сединой у висков, с морщинами у глаз, которые говорили не о возрасте, а о том, что он пережил. Что он знает.
Алиса наблюдала за ним с того момента, как переступила порог. Сначала — взгляд мельком, как бы случайно. Потом — чуть дольше. Потом — улыбка, когда он повернулся к кому-то, рассказывая анекдот. Она ждала. Не торопилась. Потому что главное — не быть замеченной слишком рано. Главное — чтобы он сам заметил. И вот — момент. Она двинулась к столу, будто хочет взять бокал шампанского. Музыка стала чуть громче, толпа сгустилась. Она прошла мимо него — близко, очень близко. Её грудь, пышная, тяжёлая, мягко коснулась его предплечья. Контакт длился долю секунды. Ткань платья, батист, едва шевельнулся. Но этого хватило. Она замерла. Повернула голову. Его взгляд встретился с её — и в нём мелькнуло что-то. Не удивление. Не раздражение. Что-то тёплое. Настороженное. Как если бы он вспомнил что-то, что давно забыл.
— Ой... — прошептала она, и голос её зазвучал так, будто была на грани смеха и смущения одновременно. — Простите... Я совсем не хотела...
Губы её дрогнули в полуулыбке. Глаза распахнулись — широко, чисто, как у девочки, которая только что случайно задела взрослого мужчину и теперь боится, что он рассердится. Она не отстранилась сразу. Наоборот — на мгновение осталась ближе, чем нужно. Достаточно близко, чтобы он почувствовал тепло её тела, запах волос — лёгкий, цветочный, с нотой ванили. Достаточно близко, чтобы понять: это не просто случайность. Это — сигнал.
— Да что вы, — ответил он, отводя взгляд, но не сразу. — Ничего страшного.
Он сказал это сдержанно, как положено мужчине в его положении. Но Алиса видела, как его пальцы сжали бокал чуть сильнее. Как дыхание на миг замедлилось. Она улыбнулась и отошла, но не ушла далеко. Осталась рядом — в потоке гостей, между ним и музыкой. Через несколько минут, когда толпа сомкнулась плотнее, она снова оказалась рядом. Теперь — спиной к нему. Её ягодицы мягко коснулись его бедра. Он не отстранился. Может, не заметил. А может — сделал вид. Но Алиса знала: он почувствовал. Потому что она не просто стояла. Она двигалась. Слегка покачивала бёдрами в такт музыке — ни вызывающе, ни грубо, а так, как делают те, кто действительно любит танец. Только движение было чуть длиннее, чуть глубже. Каждый изгиб таза — как намёк. Как приглашение, которое можно интерпретировать как невинное веселье. Или как нечто большее.
Она чувствовала его через ткань — напряжение, тепло, даже лёгкое смещение веса, когда он чуть отступил, будто пытаясь создать дистанцию. Но не ушёл. Не мог. Тогда она решилась на следующий ход. Уронила салфетку. Медленно, грациозно, как будто не сразу заметила. Потом — наклонилась. Не резко. Не спеша. Белое платье натянулось на бёдрах, обрисовав их округлость, а когда она опустилась ниже, край юбки приподнялся — всего на пару сантиметров, но достаточно, чтобы в полумраке он увидел край чёрных кружев. Тонкие, матовые, контрастирующие с бледностью кожи. Она задержалась в этом положении. Достаточно долго. Чтобы он успел всё увидеть. Чтобы успел подумать. Чтобы сердце дало сбой.
