Город за окном был вечным праздником из чужих огней. Из окна моей двушки на двадцатом этаже я видела, как мигают рекламные билборды, ползут в пробках жуки-машины и горят окна в таких же, как моя, бетонных коробках. В каждой из них — своя жизнь. Чужая.
Моя умещалась в экране ноутбука. День за днём — бесконечные зумы с клиентами, где я старалась говорить спокойным, уверенным голосом; чаты с подругами, где мы обменивались гифками вместо поддержки; и соцсети, где все были красивее, успешнее и счастливее меня. Гиперсвязь. Мир, в котором ты всегда на виду и в полном одиночестве. Даже сестра, делившая со мной эту квартиру, была лишь фоновым шумом — призраком, мелькающим в дверном проеме между своей комнатой и кухней. Сегодняшний вечер не был исключением. Я отключилась от последней конференции, и тишина в квартире обрушилась на меня физически, густая и тяжёлая как вата. Тишина, которую вот-вот нарушит скрип двери ее комнаты. В ушах ещё стоял гул от голосов коллег, а в голове — тягучая мысль: И это всё?
Я прошлась по пустой квартире. Рука сама потянулась к телефону — пролистать ленту, увидеть очередную порцию чужой радости, чтобы ещё острее почувствовать собственную пустоту. Но я остановилась. Сегодня не хотелось даже этого. Я подошла к окну, приложила ладонь к холодному стеклу. Где-то там кипела жизнь, а я стояла в своей стерильной, продуманной до мелочей клетке. Идеальный ремонт, идеальная работа, идеальная одинокая жизнь. Всё было правильным. И от этого — невыносимо фальшивым. Моё отражение в тёмном стекле было размытым призраком. Контуры тела, скрытые дорогой, но безликой домашней одеждой. Я не видела себя. Не чувствовала. Я была менеджером проекта, бывшей девушкой, дочерью, абонентом сотовой связи, набором данных в облачном хранилище. Но кем я была здесь и сейчас? Из чего я состою, когда отключаю Wi-Fi?
По телу пробежала странная, знакомая дрожь — не от холода, а от смутного, назревающего внутри импульса. Желания ощутить что-то настоящее. Острую, нецифровую боль. Горячее, липкое удовольствие. Услышать не приглушённые наушниками, а свои собственные звуки. Именно тогда я впервые за день посмотрела не на экран, а на дверь в ванную. Туда, где висело зеркало. Настоящее. Где не было фильтров. Это не было решением. Это была неизбежность. Я сделала шаг от окна, оставив город праздновать без меня его бесконечную ночь. Предстоящая встреча в ванной комнате была единственным по-настоящему важным событием моего дня. Встреча с самой собой. Со своим телом. Со всем, что в нём скопилось. И я была готова изучить каждую его частицу. До самого конца.
Зайдя в ванную комнату я сняла одежду. Не спеша. Одна за другой вещи падали к моим ногам — юбка, блузка, бельё. Трусики стянула по бёдрам, медленно, будто раздеваю не себя, а кого-то чужого, кого хочу изучить до конца. Я осталась стоять перед настенным зеркалом. Обнажённая. В полный рост. Всё — видно. Всё — настоящее. Тело предстало во всей своей плоти: не идеальное, не отполированное. Но грудь... Грудь была другой. Полная, упругая, с розовыми, чуть приподнятыми сосками, которые торчали вверх, как будто сами по себе, без мысли, просто от воздуха, от холода, от того, что я смотрю на них. Я повернулась боком. Посмотрела на профиль. Грудь не провисала. Она лежала ровно, округло, с лёгким наклоном вперёд, как две мягкие горки, готовые к прикосновению. Я провела ладонью по одной — она дрогнула, словно живая. Сосок напрягся ещё сильнее, стал твёрдым, почти болезненно чувствительным.
— Кажется, они выглядят одинаково... — прошептала я, глядя на своё отражение. — Независимо от угла... Как будто созданы для того, чтобы их трогали.
Голос мой повис в ванной, смешался с запахом кожи и старого мыла. Я задержалась у зеркала. Смотрела. Изучала. Позволяла себе быть объектом. Потом — шагнула в душ. Дверца закрылась. Я включила воду. Сначала холодная струя — резкая как удар. Я вздрогнула, но не отступила. Потом тепло стало нарастать, обволакивать. Горячие капли ударили по плечам, скользнули по спине, пояснице, между ягодиц. Потом — по груди. Я замерла. Вода падала прямо на соски. Каждая капля — как палец. Лёгкий, но настойчивый. Они сразу напряглись, набухли, стали темнее, превращаясь в два маленьких узла чувствительности. Я запрокинула голову. Закрыла глаза. Оставила себя — полностью открытой. Струя била в лицо, стекала по шее, разделялась над грудью, стекала по бокам. Я стояла неподвижно, позволяя воде делать со мной всё, что хочет. Тепло проникало внутрь, расслабляло мышцы, но где-то глубже — что-то просыпалось. Медленно. Неотвратимо.
Я выключила воду. Тишина. Только капли стучат по дну ванны. Пар повис в воздухе, как туман после дождя. Я взяла губку, нанесла гель для душа. Пена пошла густой, белой, скользкой. Сначала провела по плечам. По шее. По ключицам. Потом — опустила руку на грудь. Губка коснулась соска.
— Ооо... — вырвалось из груди.
Не больно. Наоборот — слишком приятно. Слишком сильно. Я нажала чуть сильнее, и тело ответило дрожью. Грудь стала тяжелее, будто наполнилась кровью. Соски — твёрдые, как камешки, реагировали на каждое движение.
— Кажется, я тру слишком сильно... — прошептала я, но не остановилась. — Точно... Они такие чувствительные...
Я замедлилась. Начала круговыми движениями, очень осторожно, как будто ласкаю не себя, а кого-то хрупкого. Пена скользила по коже, губка цеплялась за сосок, и каждый раз — новая волна тепла прокатывалась по животу, опускалась ниже.
— Я... — выдохнула я. — Не думаю... что могу остановиться...
Рука двигалась сама. Я уже не управляла ею. Я только чувствовала. Грудь пульсировала. Под пальцами — кожа горела. Я перешла на второй сосок. Коснулась осторожно. Потом — сильнее. Щипнула. Легонько. Достаточно, чтобы вскрикнуть.
— Ахх... Мои соски... — прошептала. — Затвердели... Так что даже больно...
Но боль — не останавливала. Я включила душ снова. Холодноватая вода хлынула сверху. Я опустилась на пол ванны, села, согнув ноги. Струя била прямо в грудь. Мыльные пальцы продолжали работать — теперь уже не губкой, а напрямую. Я теребила соски, щипала, массировала основание груди, чувствуя, как внутри всё сжимается, как низ живота начинает пульсировать.
— Уннн... Хахх... Аааа... — стоны выходили сами, без стыда, без контроля.
Трение было мягким, скользким, но от этого — ещё острее. Мыло усиливало ощущения. Кожа горела. Я водила пальцами по ареолам, по краям, по самой вершине — и каждый раз тело отвечало судорогой, дрожью, стоном.
— Фннн... Мммм... Аххх... — я уже не говорила. Я стонала. Открыто. Громко.
Щипнула сильнее. И — снова. И снова. Грудь пульсировала как сердце. Я чувствовала, как между ног становится влажно. Как мышцы сжимаются. Как разум отключается.
— Аххх! Кннн... — выгнулась я. — Мммм... Мне давно... не было... так приятно...
Я не останавливалась. Я не хотела. Я начала тяжело дышать — глубоко, прерывисто, будто не хватало воздуха, будто лёгкие отказывались работать в ритме с сердцем, которое билось теперь где-то внизу, в животе, между ног. Руки продолжали ласкать грудь, сами по себе, словно обрели собственную волю: пальцы скользили по ареолам, терли набухшие соски, щипали их до лёгкой боли, до того самого предела, когда удовольствие уже неотличимо от жжения.
— Ннн... Ахххх... — вырывалось из меня, как стон, как молитва, как признание перед самой собой.
Я чувствовала, как внутри всё напрягается, как мышцы бёдер слегка подрагивают, как кожа покрывается мурашками, хотя вокруг — только пар и тепло. Возбуждение больше не было чем-то отдалённым, абстрактным — оно стало плотным, осязаемым, как сама вода, текущая по моему телу. Оно требовало большего. Оно требовало выхода. И тогда я опустила руку ниже. Медленно. Сначала — по животу, по мягкому изгибу бедра, по внутренней стороне. Пальцы скользнули к промежности, к тем самым тканям, которые ещё минуту назад были сухими, спрятанными, а теперь — раскрытыми, горячими, влажными. Я замерла, когда кончики пальцев коснулись складок — мягких, набухших, пульсирующих.
— Я... Я знаю, что не должна... — прошептала я, но голос дрожал, а рука уже не слушалась. — Ммм... Аххх... Ахххх!
Прикосновение было как удар тока. Я едва не выгнулась от внезапной волны, пробежавшей от клитора прямо в позвоночник. Под пальцами — тепло, влага, липкая, густая жидкость, которая точно не была водой из душа. Я провела по складкам, и они ответили дрожью, напряжением, пульсацией.
— Ахх... Я не думала... Что я такая влажная... — выдохнула я, почти с удивлением. — Хахх... Мммм...
Я раздвинула складки. Пальцы скользнули внутрь, не глубоко — сначала просто ощутить, как мягко, как жарко внутри. Тело ответило немедленно — мышцы сжались, как будто втягивая меня внутрь себя. Я застонала, громче, уже не сдерживаясь.
— Ахх, — вырвалось из груди, как звук, рождённый не разумом, а плотью.
Я согнула палец, чуть приподняв его кончик к передней стенке, к тому месту. И сразу — острый, почти болезненный импульс удовольствия пронзил меня. Я начала двигаться — круговыми движениями, потом короткими толчками, то входя внутрь, то возвращаясь к клитору, который уже торчал, набухший, обнажённый, готовый к прикосновению.
— Ахх... Это... Даже... Приятнее, чем... — слова рассыпались как песок. Я не могла закончить. Не нужно было.
Я почувствовала, как грудь осталась без внимания, и тут же вернула вторую руку к соскам — теперь уже не нежно, а жадно: щипала, тёрла, растягивала, вызывая новые волны, которые сливались с теми, что шли изнутри. Две точки — грудь и киска — соединились в едином ритме, в одном пульсе. Каждое движение одной руки усиливало ощущения от другой.
