Осень 1913 года, Санкт-Петербург.
Мне 18. Я сидела в столовой с прямой спиной, впиваясь взглядом в позолоту на краю тарелки, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом, особенно с взглядом моей старшей сестры, Вероники. Она восседала во главе стола, словно паучиха в центре своей паутины. Ей двадцать пять, и с тех пор как год назад от чахотки умерла матушка, она — полновластная хозяйка в нашем доме на Английской набережной. Отец, вечно погружённый в дела своего банка, видел в ней лишь образец добродетели и рассудительности. Он и не подозревал, что за маской образцовой дочери скрывается холодный, расчётливый ум, находящий удовольствие в чужой боли. Моей боли.
— Анфиса, не вертись, — её голос прозвучал тихо, но от этого он приобрёл лишь более опасную окраску. — Ты ведёшь себя как невоспитанная кухаркина дочь. Неужели я зря потратила силы, прививая тебе азы приличий?
Я молча сглотнула, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Азы приличий. Так она называла те унизительные уроки, после которых я не могла смотреть на себя в зеркало. Её уроки всегда были связаны с её друзьями — молодыми людьми из того же круга, что и она, циничными и развращёнными, для которых я была живой куклой, забавой. Обед прошёл в тягостном молчании, нарушаемом лишь звоном приборов. После, сославшись на головную боль, я укрылась в своей комнате, пытаясь читать, но буквы расплывались перед глазами. Я знала этот сценарий. Спокойствие Вероники за обедом было зловещим предзнаменованием, тишиной перед бурей.