СССР, Ноябрь 1978 года.
Мы жили в двухкомнатной хрущёвке, где всегда пахло печатной машинкой за которой мама по ночам, после основной работы, перепечатывала за копейки чужие диссертации. Так мы и жили — она, я, и призрак отца, который ушел к другой женщине, — фраза, которую я услышал в десять лет и с тех пор носил в себе как занозу.
Мне было двадцать. Я работал на заводе, учился на вечернем в политехе и был, по всем статьям, правильным советским юношей. Секретарём комсомольской организации цеха. Впереди меня ждала партия, карьера, одобряемый свыше брак. Но за этим фасадом из портретов Брежнева и лозунгов о моральном облике скрывалась одна-единственная, запретная и потому невыносимо сладкая мысль. Мысль о ней. Она вернулась с работы поздно, как всегда. Я услышал, как ключ скрипит в замке, как она, пошатываясь, снимает калоши в тесной прихожей. Пятилетку качества и эффективности на её почте отмечали с размахом.
— Сашенька... ты не спишь? — её голос прозвучал устало и в то же время как-то по-детски беззащитно.