Солнце льётся в гостиную, как будто всё нормально. Как будто это просто суббота, как все другие. Пылинки кружатся в лучах, танцуют над полом, над диваном, над папой, который сидит там, пьёт кофе и смотрит в окно. Телевизор тихо играет песенку про зайца, который не может заснуть. Я слышала её с тех пор как была маленькой. Мне всегда казалось, что она успокаивает. Что в таком мире не может быть ничего плохого.
Я стою в дверях. В пижаме с зайчиками — ту, что мама купила мне на день рождения. Светлая, мягкая, с карманами, в которые я люблю прятать руки. Но сейчас я просто мну край рукава. Кожа на пальцах уже покраснела от трения. Хочется подойти. Хочется, чтобы он обнял меня, как раньше, когда я могла уснуть на его коленях, а он гладил меня по голове и говорил: Моя девочка. Но теперь я уже большая мне 18. И он говорит, что большим нужно учиться понимать взрослые вещи.
— Пап... — шепчу я. Голос дрожит. — Доброе утро...
Он поворачивается. Улыбается. Так, как улыбаются на фотографиях. Добро. Спокойно. Без злобы. И протягивает руку.
— Иди ко мне, зайка. Папа соскучился.
Я делаю шаг. Потом второй. Босые ноги чувствуют холод линолеума. Подхожу ближе. Он берёт меня за руку, но не мягко. Резко. Усаживает к себе на колени. Спиной к нему. Я не вижу его лица. Только слышу дыхание — тёплое, близко у самого уха. Его левая рука сразу обвивает меня за талию. Сильно. Так что я не могу пошевелиться. Прижимает меня к себе. Я чувствую, как его живот упирается в спину, его ноги под моими. А потом — правая рука. Она опускается вниз. Прямо на промежность. На тонкую ткань пижамных штанов. Я замираю. Пальцы давят. Не больно. Но странно. Очень странно. Место, которое я почти не трогаю, потому что мама сказала: Это личное, — теперь чужие пальцы прижимают, двигаются кругами. Я не понимаю, что делать. Не понимаю, почему он это делает. Почему я не могу встать.
— Расскажи папе, — шепчет он мне в ухо, голос стал ниже, тяжелее, — что там мама сказала вчера вечером. Про девочек. Про то, как они становятся женщинами.
Я не помню. Не хочу вспоминать. Хочу, чтобы он убрал руку. Но боюсь сказать. Боюсь, что если скажу — станет хуже. А если не скажу — тоже станет хуже. Его пальцы двигаются быстрее. Надавливают сильнее. Я чувствую, как внутри что-то напрягается. Не мышцы. Что-то глубже. Что-то, что начинает гореть. И вдруг — мокро. Между ног. Не много. Но я чувствую. Ткань стала влажной. От меня. От меня, а не от него.
— Тише, зайка, — говорит он, и я чувствую, как его грудь вибрирует у моей спины. — Папа же не делает больно. Папа готовит тебя к взрослой жизни.
Я закрываю глаза. По щекам текут слёзы. Но я не плачу вслух. Не издаю ни звука. Потому что знаю: если заплачу — он скажет, что я капризничаю. Что я неблагодарная. Что он делает это ради меня. А потом — щелчок. Пуговица на штанах расстёгнута. Его рука проскальзывает внутрь. Под резинку трусиков. Я замираю. Всё внутри сжимается. Его палец касается кожи. Там. Сначала — по резинке. Потом — ниже. Он проводит по всей длине щели. Медленно. Собирает влагу. Я чувствую, как палец скользит, как будто проверяет, достаточно ли я готова. Потом он вынимает палец. Подносит к моему лицу. Прикасается кончиком к щеке. К губе.
— Видишь? — шепчет он. — Твое тело уже знает. Оно уже готовится стать взрослым.
Я смотрю и вижу блестящий след на его пальце. Знаю, что это — моё. И стыдно. Не за то, что он делает. А за то, что я не останавливаю. За то, что внутри — жар. За то, что тело реагирует. Как будто оно хочет этого.
— Пап, пожалуйста... — выдавливаю я, голос рвётся, как старая лента. — Хватит...
— Тише, зайка, — говорит он, засовывая руку обратно в трусики и его палец снова скользит внутрь, теперь глубже, к самому входу. — Папа любит тебя. Папа заботится.
Я закрываю глаза. Слушаю, как по телевизору поют про доброго волка, который помогает всем зверям. И думаю: Почему мне так стыдно? Разве папа не должен заботиться по другому? Внутри меня голос. Тихий. Дрожащий. Это не правильно. Это не любовь. Это — не я...
Утро прошло сквозь меня, как нож сквозь масло — медленно, но без сопротивления. Я не помню, как встала с него, как вернулась в свою комнату, будто это делало не моё тело, а чужое, управляемое кем-то другим. Голос внутри — тот, который раньше говорил мне, что делать, когда бояться, когда улыбаться — он замолчал. Или, может быть, я его больше не слышу. Теперь всё, что осталось, — это кожа. Она помнит. Каждый след, каждое прикосновение, каждый момент, когда его рука ложилась на мою грудь, как будто проверяя зрелость плода. Я стою перед зеркалом, но не смотрю. Я боюсь увидеть то, что он уже видел. То, что он сделал. Мои соски всё ещё болят — несильно, но так, чтобы напоминать. Будто там, под тонкой тканью, остались его пальцы, его дыхание, его голос, шепчущий: Ты же хочешь быть хорошей девочкой?
Через несколько минут он заходит в комнату, улыбается. Не зло. Не насмешливо. Просто... нормально. Как отец.
— Ну что, зайка, — говорит он. — Поедем выбирать тебе первый лифчик?
Я замираю. Внутри всё сжимается. Это не вопрос. Это приказ. Прикрытый милостью.
— Ладно...
Переодевшись я иду к нему. В прихожей он помогает мне надеть куртку. Его руки скользят по моим плечам, спускаются ниже. На мгновение — всего на секунду — его ладони задерживаются на груди. Не сжимают. Просто лежат. Тепло. Тяжесть. Напоминание.
— Ни слова маме о наших... занятиях, поняла? — шепчет он прямо в ухо. Горячее дыхание. Знакомое. Унизительное. — Это наш с тобой секрет. Как у всех пап и дочек.
Я киваю. В машине тишина. Гробовая. Он включает радио — детские песенки, весёлые, глупые, с хлопками и свистом. Я прижимаюсь к окну. Хочу исчезнуть. Хочу стать невидимой. Но его рука уже лежит на моём колене. Пальцы постукивают. Ритмично. Как метроном. Как сердце, которое билось утром, когда он трогал меня. Этот ритм — не игра. Это контроль. Я закрываю глаза. Перед внутренним взором — его лицо. Его взгляд, когда он смотрел, как я плачу. Не жестокий. Скорее... довольный. Как будто он видел, как распускается цветок. Только я не цветок. Я — вещь. Его вещь. Он паркуется. Выключает двигатель. Поворачивается ко мне.
— Ты будешь вести себя как хорошая девочка, да?
Его пальцы поднимают мой подбородок. Я не сопротивляюсь. Не могу.
— Будешь слушаться папу и не станешь устраивать сцен. Иначе...
Я зажмуриваюсь. Слёзы давятся внутри. Киваю. У входа в торговый центр он берёт меня за руку. Крепко.
— Не бойся, я с тобой, — говорит он громко, с улыбкой, для женщины, которая проходит мимо с коляской.
Она смотрит на нас. Улыбается. Видит заботливого отца с дочкой. Видит идеальную картинку.
— Ты ведь любишь папу, да? — спрашивает он, гладя меня по волосам, как будто я маленькая. Как будто я всё ещё верю в сказки.
— Да... — выдавливаю я. Голос — как паутинка, готовая порваться.
— И готова слушаться его во всем?
— Готова... — шепчу.
Он улыбается. Удовлетворённо. Как человек, который знает: он победил.
— Вот и умница. Пойдем, купим тебе красивое белье. Ты заслужила.
И мы идём. Рука в руке. Как отец и дочь. Как хозяин и вещь. Мы зашли в магазин. Вокруг — девушки. Молодые, как и я. С мамами. С подругами. Они смеются, примеряют лифчики с кружевами, прикладывают к груди чашечки, как будто это игра. Как будто выбор нижнего белья — это что-то лёгкое. Что-то невинное. Я стою у стойки с комплектами, пальцы скользят по этикеткам. Хлопок. Балконет. Push-up. Размер 75C. Я читаю, но не понимаю. Моё тело больше не моё. Оно стало объектом. Не желания — скорее, исполнения. Инструментом, который должен быть правильно одет, чтобы потом так же правильно раздет. Папа стоит рядом. Спокойный. Уверенный. Он берёт в руки лифчик — чёрный, с тонкими лямками, полупрозрачный спереди.
— Этот, — говорит он. — Подходит тебе. По размеру. По цвету. По... назначению.
Я молчу. Мои щёки горят, но не от смущения. От страха.
— Примеришь? — спрашивает он, хотя знает ответ.
Я киваю. Продавщица улыбается, протягивает карточку с кабинкой. No3. Узкая, с плотной занавеской. Я иду туда, как на казнь. Я захожу. Закрываю занавеску. Начинаю расстёгивать блузку. Дрожь в пальцах. Я стараюсь не смотреть в зеркало. Но оно повсюду. Оно отражает меня со всех сторон. Я вижу своё лицо — бледное, с чуть подведёнными глазами, с губами, которые ещё вчера улыбались безо всякой причины. Теперь они сжаты. Будто боятся открыться и выдать то, что происходит внутри. Я слышу шаги. Потом — тень. Потом — он. Папа заходит. Спокойно. Без спешки. Его тело загораживает вход. Он прижимает меня к зеркалу. Ладони — холодные, сильные — упираются в мои плечи, прижимают лицо к стеклу. Оно ледяное. Я вздрагиваю.
— Смотри, — шепчет он в ухо. — Смотри, как ты повзрослела.
Его левая рука скользит к моему лицу. Пальцы зажимают мне рот. Не грубо. Но крепко. Так что я не могу выдохнуть. Правая рука опускается ниже. По спине. По попе. Задирает юбку. Ткань собирается у пояса. Потом — резкий рывок. Трусики сползают по бёдрам, застревают на коленях. Я не сопротивляюсь. Я не могу. Это как паралич, но не тела. Души. Он освобождает член. Я слышу, как молния скользит вниз. Чувствую тепло за спиной. Он проводит им по моей коже — между ягодиц, вниз, к промежности. Там уже влажно. Не от желания. От страха. От рефлекса. От того, что тело знает, что будет больно, и пытается защититься. Он собирает мою влагу пальцами, потом смазывает ею свой член. Медленно. Специально.
