Глубокая ночь. Лунный свет просачивался сквозь шторы, не целиком, а полосами. Он падал на пол, на спинку кровати, на лицо спящего мужчины, чьё дыхание было ровным, глубоким, доверчивым. Каждый вдох — как прилив, каждый выдох — как откат. Он был далеко. Во сне. В забвении. В мире, где ничего не может быть нарушено. Из коридора, босыми ступнями, по холодному линолеуму, двигался Саша. Он шёл медленно. Сердце билось не в груди, а где-то ниже, в животе, в паху, в кончиках пальцев, которые сами собой сжимались, будто хватая воздух. Руки дрожали. Не от страха. От напряжения желания, которое уже не было просто мыслью — оно стало плотью, стало жаром, стало законом. Дверь была приоткрыта. Он вошёл. Остановился у края кровати, как перед святыней, которую собирается осквернить.
Она лежала на спине. Беременная. Почти на последних месяцах. Её живот вздымался под тонкой ночной рубашкой, как холм, покрытый белой тканью. Кожа на нём была натянута, пересечённая сетью растяжек — серебристых, едва заметных. Они тянулись от пупка вниз, к бёдрам, к месту, где всё начиналось и где всё должно было завершиться. Его взгляд скользнул выше. Грудь — огромная, тяжёлая, обмякшая от нагрузки, лежала на рёбрах, словно два плода, перезревших на ветке. Соски — тёмные, набухшие, чуть выступали из-под ткани. В уголке одного — капля молозива впиталась в ткань, прозрачная, почти невидимая, но он её заметил. Заметил, как язык сам собой касается нёба.
Он протянул руку. Медленно. Пальцы дрожали. Когда он коснулся её живота — кожа была тёплая, живая. Под пальцами — лёгкое подрагивание, как если бы ребёнок внутри почувствовал чужое прикосновение. Но она не вскрикнула. Не оттолкнула. Только веки дрогнули. И открылись. Глаза — тёмные, влажные, не испуганные. Не удивлённые. Понимающие. Как будто она ждала. Как будто знала, что он придёт. Как будто это уже происходило.
— Ты... — прошептал он, но не договорил. Голос застрял в горле.
Она не ответила. Только посмотрела на него — долго, без стыда, без вызова, с чем-то вроде усталого согласия. Потом, медленно, одной рукой — мягкой, с опухшими пальцами, — она откинула одеяло обнажая ноги, бёдра, нижнюю часть живота, где ткань рубашки собралась в складки. Это был жест. Не слова. Приглашение. Саша вдохнул. Внутри — всё сжалось. Желание больше не было абстракцией. Оно стало телом. Его рука, всё ещё дрожащая, поднялась выше. Коснулась её груди. Сначала — осторожно. Потом — сильнее. Сжал. Плоть под пальцами поддалась, тёплая, тяжёлая. Сосок напрягся. Из него выступил новый комочек молозива — чуть более густой, чуть более тёплый. Он провёл по нему большим пальцем. Она закрыла глаза. Грудь тяжело вздымаются. Дышит чаще.
Потом она сама взяла его руку. Медленно. С усилием, будто преодолевая вес собственного тела. Провела вниз. По животу. По внутренней стороне бедра. И — между ног. Ткань там была уже влажной. Горячей. Пропитанной. Она прижала его ладонь к себе. Удержала. Будто говорила: Здесь. Вот так. Больше. В этот момент муж зашевелился. Повернулся на бок. Его рука, тяжёлая, инстинктивная, потянулась к ней. Она не шелохнулась. Только прижала руку Саши сильнее к себе. Сильнее, чем нужно. Так что он почувствовал тепло её лона, мягкость складок, пульсацию под кожей. Её ладонь легла поверх его — удерживая, скрывая, маскируя. Она смотрела на Сашу. А внутри у него — голос. Она проснулась... и не отталкивает... Черт, она сама ведёт мою руку... Эта толстая шлюха ждала этого... Ждала меня. Не его. Меня. Всё это время — внутри, под этой кожей, под этим животом, под этой ролью жены, матери, святой — она ждала, чтобы кто-то пришёл и сделал то, что он не может... То, что он даже не видит... Она знает, что я знаю. Знает, что я вижу её. Настоящую. Грязную.
Муж пробормотал что-то. Вернулся в свой сон. Его рука ослабла. Съехала. А она — не отпустила его. Она только кивнула. Едва заметно. И провела его пальцами под ткань. Она пошевелилась. Медленно. Не спеша. Как будто всё это было репетицией, которую она проигрывала в голове сотни раз. Её рука, мягкая, но с усилием, легла на плечо мужа. Он лежал на боку, лицом к стене, дышал глубоко, доверчиво, как человек, который считает себя единственным мужчиной в жизни женщины. Она оттолкнула его — не грубо, а так, чтобы он просто ушёл дальше в свой сон. Его тело подалось назад, как мешок с крупой, тяжёлое, безвольное. Пространство между ними раскрылось. И тут же заполнилось.
Саша шагнул ближе. Уже не крадучись. Теперь он двигался как хозяин момента. Ему не нужно было прятаться — она сама создала этот коридор для него, выстеленный тишиной и предательством. Она приподнялась на локтях. Беременный живот, огромный, натянутый, повис над постелью, как плод, готовый к сбору. Рубашка задралась выше бёдер. Она не стала её снимать. Только распахнула — рукава свалились с плеч, ткань собралась у поясницы. Грудь — тяжёлая, перегруженная, с сосками, набухшими до болезненности — повисла вниз, покачиваясь при каждом движении. На коже — испарина, тонкий слой влаги, которая делала её блестящей в лунном свете. Растяжки на бёдрах — красные, свежие, как раны — проступали особенно чётко, будто реагировали на напряжение.
Он опустился на край кровати. Пальцы сами собой нашли её ягодицы — плотные, упругие, смягчённые жиром, но сильные. Он сжал. Сильно. Так, чтобы она почувствовала. Чтобы поняла: он здесь не ради игры. Она выгнулась. Тихо. Без звука. Только грудь вздрогнула, и из одного соска выступил новый комочек молозива — прозрачный, чуть сладковатый на запах. Потом она села. Медленно. Осторожно. Сначала на колени, потом — выше. Его руки легли ей на бёдра, помогая, направляя. Он был уже твёрд, напряжён, пульсировал под тканью. Она сама сдвинула штаны. Сама взяла его за ствол, направила. И начала опускаться.
Первое движение — как вход в чужое тело. Горячее. Влажное. Сопротивление — минимальное, но есть. Будто плотина, давно треснувшая, но ещё державшая воду. Она опустилась. До конца. Замерла. Глаза закрылись. Живот напрягся, задрожал — не только от физики движения, но и от осознания: она сделала это. Перед ним. Перед мужем. Он смотрел на неё. На её живот, который теперь касался его тела, на её соски, на то, как её тело принимает его, как будто создано для этого — для греха, для ночи, для него. Она начала двигаться. Медленно. Поначалу — как ритуал. Потом — быстрее. Её бёдра дрожали от напряжения, мышцы сжимались, расслаблялись, сжимались снова. Живот качался в такт, как маятник, отмеряющий время их совместной гибели. Грудь — тяжёлая, перегруженная молоком — хлопала по её животу, по его груди, оставляя следы влаги. Из сосков брызгало молозиво — тонкие струйки, попадавшие на шею, на плечо, на его рот.
И он прильнул. К соску. Обхватил губами. Прикусил. Сначала слегка. Потом — сильнее. Она вскинула голову. Стиснула зубы. Но не оттолкнула. Наоборот — прижала его лицо к себе сильнее, будто требовала боли. Он глотал молозиво — горьковатое, теплое, живое. Оно текло по языку как признание. В этот момент муж зашевелился.
— Лена... — пробормотал он, голос хриплый от сна. — Ты... где?..
Она замерла. На секунду. Только на секунду. Потом одной рукой — быстро, уверенно — она схватила руку Саши и прижала её к своему рту. Его пальцы оказались внутри. Она зажала их губами, зубами. Подавляя. Давя. Удерживая стоны, которые рвались наружу — не только от удовольствия, но и от ужаса. От осознания, что он вот-вот проснётся. Что всё рухнет. Что станет хуже. Саша чувствовал давление её челюстей, дрожь её губ на своих пальцах. И продолжал двигаться. Внутри неё. Глубже. Жестче. Как будто чем ближе опасность — тем сильнее надо доказывать, что ты здесь. Что это твоё.
Сидит на мне, как сука на охоте... — пронеслось в голове. — А муж тут же спит... Рядом. В десяти сантиметрах. И ничего не знает. Ничего не видит. Наверное, не первый раз меняет его во сне... Наверное, каждый месяц, каждую ночь, когда он пьёт, когда уходит в себя...
Она задрожала. Вся. От ног до затылка. Глаза закатились. Губы, всё ещё сжимающие его пальцы, дрогнули. И тогда — оргазм. Тихий, сдавленный, но мощный. Её тело сжалось вокруг него, как кулак, как узел, как последний крик, который никто не услышит. Он выдержал. Постель скрипела от движения, от усилия, от того, как деревянные рейки под матрасом не выдерживали ритма, который больше не был любовным, а стал актом выживания. Каждый звук — хруст пружины, шлёпок кожи о кожу, сдавленный вдох — всплывал из темноты, как пузыри из глубины колодца. Простыня уже давно была мокрой — от пота, от женской смазки, от капель молозива, что брызгали при каждом ударе. В комнате был запах секса, смешанный с запахом беременности.
Они сменили позу. Он стоял за ней. Держал её за широкие ягодицы — пальцы впились в плоть, оставляя следы, которые завтра станут синими. Она была на четвереньках. Спина прогнута, голова опущена, волосы — спутанные, влажные — будто кто-то облил её водой. Её живот — огромный, перегруженный, растянутый до предела — провисал, как сумка, набитая чем-то живым. Он покачивался при каждом движении, дрожал, будто реагировал на то, что происходило внутри. Растяжки на коже — серебристо-красные, как старые шрамы, но свежие по ощущению — напрягались, исчезали в складках, снова проступали. Она сама подставилась. Раздвинула колени. И замерла. Как жертва, принимающая нож.
Саша вошёл в неё с силой. Без медленного входа. Только толчок — глубоко, до упора. Она вскрикнула. Но звук тут же заглушился — она прикусила угол простыни, втянула воздух через зубы. Боль? Возможно. Но не только. Было и другое — удовлетворение от того, что он делает это жёстко, как будто она этого заслуживает. Он начал двигаться. Ритм — быстрый, грубый, без намёка на ласку. Его ладонь взлетела и обрушилась на её ягодицу. Шлепок. Громкий. Открытый. На коже тут же вспыхнул красный след — чёткий как отпечаток. Второй удар — по другой стороне. Третий — сильнее. Она сжала внутренние мышцы, как будто пыталась удержать его, поглотить, высосать до конца. Из её горла вырвался звук — ни стон, ни крик, а что-то среднее, задушенное, как если бы она молилась и проклинала одновременно. Его взгляд скользнул вниз. На её живот. На то, как он раскачивается, как живое существо. На спину, которая извивается, как у змеи, попавшей в ловушку.
