Сибирская деревня на берегу Енисея, ноябрь 1843 года
Первые заморозки легли на землю тонкой коркой, как будто сама природа пыталась запечатать эту нечисть подо льдом. Воздух был пронзительным, резал горло при каждом вдохе, но внутри избы царила совсем иная температура — сырая, тяжёлая, пропитанная запахом гниющего дерева, кислого молока и женского пота, что выступал от страха и холода. Свет едва сочился сквозь помутневшее окно, за которым уже сгущались сумерки, а река, Енисей, стонала под ледяной коркой, будто предчувствуя беду.
Дверь скрипнула, будто взвизгнула душа. И он вошёл. Иван. Мужчина, чье имя давно стало проклятием для этой семьи. Он снял шапку — кожаную, обшитую овчиной, теперь уже почерневшую от пота и сажи — и волосы его упали на лоб, тёмные, жирные, слипшиеся. Лицо было иссечено шрамом, пересекавшим правую щеку от угла рта до виска, будто кто-то пытался стереть с него человеческое выражение. Но глаза... глаза были жадными. Они сразу же поползли по комнате, по грязному полу, по тряпкам, по детям — и остановились на ней.