Это было в конце зимы 1983-го года, когда за окном метель намела сугробы выше подоконников, а по радио без конца повторяли песню Москва — Петушки, которую бабушка считала безобразием. Наша квартира — двухкомнатная хрущёвка на пятом этаже, где обои отсырели у батарей, а запах картофельных щей въелся в стены так, что даже после ремонта он никуда не делся. Бабушка, как обычно, ушла спать на кухне — на раскладушке, завернувшись в старое одеяло с вышитыми грибами, — потому что детям нужно пространство, а я и так мало сплю.
Ксюша осталась у меня ночевать. Впервые. Мы дурачились, как будто нам совсем не 18, лаяли друг на друга по-собачьи, изображали телеведущих, пытались залезть друг другу под пижаму, чтобы пощекотать. Пижамы были типичные — мохнатые, серые, с резинками на рукавах и штанах, как будто их шили для медведей. Но на Ксюше эта форма была особенно беспомощной. Она была полновата: мягкое, округлое тело, которое двигалось с особой, почти музыкальной инертностью. Как будто каждое её движение рождало волну под кожей, тепло, о которое можно было бы греть ладони.