В нашем доме существовала негласная теология, и богом в ней была моя старшая сестра, Вика. Ее священными текстами были расписания дежурств по кухне, ее иконостасом — идеально заправленные кровати, ее анафемой — любая неуместная влага: слеза, пот, не вытертая лужица после душа. Но я, Полина, была ее вечной ересью. Мое тело — пышное, дышащее, проступавшее мокрыми пятнами под мышками в жару — было живым опровержением ее сухого мира. Она не просто запрещала мне есть сладкое после шести. Она вела с моей плотью тихую, методичную войну на истребление, а я, ее единственная паства, не знала, молиться мне на нее или бежать. И в ту ночь, когда я впервые услышала, как скрипит ее кровать в такт моим приглушенным стонам, я поняла: моя плоть — это не просто грех. Это алтарь, на котором она решила совершить свое главное богослужение...
Я вошла в свою комнату, всё ещё с телефоном в руке, в старых шортах, которые давно пора было выбросить, да не было желания. Дверь скрипнула, как всегда, будто предупреждала: Ты не должна туда заходить. Но я зашла. И увидела её. Она стояла у моего окна. Моя старшая сестра. Вика. Не двигалась. Только смотрела на меня. Худая, как кнут, в чёрной блузке, заправленной в юбку до колен, с волосами, собранными в тугой узел, будто каждый волосок был наказан за саму мысль о свободе. Лицо — угловатое, сжатое, как будто всю жизнь прожила в молитве и недовольстве. Грудь — почти плоская, как две ладони, прижатые к груди покойника. Бёдра — узкие, жёсткие. Она была как икона, которую слишком часто целовали, пока не стёрли краску.
Но это была она, кто дрожал сейчас от напряжения. А я — источник этого напряжения. Потому что я — младшая. Полина. И моё тело — это грех, который невозможно спрятать. Я вошла, и комната сразу стала тесной. Не потому что маленькая. А потому что мои формы не влезали в эту реальность. Футболка, даже XL, натянулась на мне, как на арбузах. Грудь — огромная, плотная, каждая — больше её головы, свисала чуть вниз, но при этом оставалась упругой, будто два живых существа, дышащих отдельно от меня. Соски — крупные, торчали сквозь ткань, как будто сами по себе хотели быть замеченными. Мои бёдра были широкими, при ходьбе они терлись друг о друга, оставляя следы влажности на коже. Легинсы, которые я надевала, обтягивали задницу, которая выпирала назад, как две полные сумки, набитые тестом. Каждый мой шаг вызывал дрожь — сначала в ягодицах, потом в бёдрах, потом — между ног.
— Помнишь, что я сказала в прошлый раз? — спросила она, голос сухой как пергамент.
Я замерла. Хотя сердце уже заколотилось. Не от страха. От ожидания.
— А?.. — сделала вид, что не понимаю. Хотя знала. Знала с самого начала.
Она медленно обернулась. Глаза — узкие, холодные. Но в них — жар. Такой, который не погасишь ни молитвой, ни водой.
— Когда я поймала тебя за мастурбацией, — сказала она, делая шаг ко мне. — Ты забыла?
Я не ответила. Просто стояла. И позволяла ей смотреть. Смотреть на то, что она не может иметь. На то, что она хочет контролировать, потому что не может обладать.
— Я сказала, что поиграю с тобой позже, — продолжила она, голос стал ниже, как будто кто-то подмешал в него смолу. — Ты думала, я шучу? Думала, я забуду, как ты лежала на этой кровати, расставив ноги, и теребила себя, пока сопела, как собака в жару?
— Нет... Я... Но...
Я поняла: Она хочет, чтобы я снова это сделала. Чтобы я показала, какая я на самом деле — грязная, сладкая, полная плоти и желания.
— Я хочу снова увидеть, как ты мастурбируешь, — сказала она, и в голосе зазвенело веселье, как у ребёнка, который нашёл ключ от чужого шкафа. — Прямо сейчас. Здесь. Как тогда.
— Эээ?!
Между ног уже стало влажно. Не просто мокро — хлынуло. Будто кто-то открыл шлюз, и вся эта горячая, густая влага стекает по внутренней стороне бёдер, пачкает трусики, делает их прозрачными в одном месте — прямо там, где клитор уже набух, как перезрелый орех, готовый лопнуть.
— Ты это делала совсем недавно, — сказала она. — Так что просто повтори. Как будто меня нет. Только — покажи.
Её глаза блестели. Не от ненависти. От зависти. От желания. Она ненавидела моё тело — и в то же время зависела от него.
— Нет... — прошептала я.
— Нет? — Она наклонила голову, будто рассматривает добычу. — Может, ты хочешь, чтобы я сделала это за тебя? Чтобы сняла с тебя эти жалкие шорты и провела пальцем по твоей жирной, сочной киске, пока ты будешь смотреть, как я улыбаюсь?
Я задрожала.
— Так что же? — прошипела она.
— Сестричка... Пожалуйста... Я не могу... — Я сжала бёдра, будто это могло остановить то, что уже начало рваться наружу.
— Сама сделаешь или мне помочь?! — рявкнула она, и в этот момент я поняла: она не шутит. Это не игра. Это ритуал. И я — его центр.
Я неохотно попятилась к кровати, села на край, как королева на троне. Сердце колотилось, от страха — от ее власти. Я знала: пока я здесь, пока моё тело здесь, я ее рабыня. Руки медленно поднялись. Приложились к груди — тяжёлой, пульсирующей. Я начала ласкать себя через футболку, сначала робко, потом сильнее, потому что знала: если сделаю не так — она заставит начать сначала. Мои пальцы прижались к полушариям, быстро нашли выступы посредине — соски, которые уже твердели, как два маленьких камня, набухшие от страха и возбуждения. Я сжала их, провела по кругу, стараясь дышать тяжело, как в прошлый раз, чтобы она поверила, что я вхожу в роль.
— В прошлый раз ты делала не так, — сказала она, скрестив руки на груди, будто учительница. — Тогда ты обнажила грудь. И тяжело дышала. Как шлюха, которую трахают пальцами.
— Но... — Я хотела сказать, что стыдно, что боюсь, что мама может зайти.
— Просто сделай это! — рявкнула она. — Или я сниму с тебя эту футболку сама. И шорты тоже. И буду драть тебя пальцами, пока ты не закричишь.
Я всхлипнула. Но подчинилась.
— Охх... — вырвалось у меня.
Я последовал её прямым указаниям — не потому что хотела, а потому что уже не могла сопротивляться. Её голос, этот холодный, отточенный до совершенства шёпот, будто вырезанный из церковного напева, въелся в мою плоть глубже, чем собственные мысли. Я просунула пальцы под край майки, медленно, словно вскрывая что-то священное. Ткань скользнула вверх, обнажая живот, мягкий, чуть выпуклый, с едва заметным пушком над лобком, потом — нижнюю часть груди, ту, что всегда оставалась в тени, придавленная дыханием, одеждой, стыдом. Мои пальцы коснулись кожи. Сначала осторожно, как будто боялись ожога. Потом — увереннее. Горячие, влажные от пота, они легли на белые полушария, которые теперь, без поддержки ткани, мягко распластались, как два живых существа, отделившихся от меня.
— Уннн... Мммм... Аххх... — стон вырвался сам, не через горло, а будто изнутри, из самого живота как спазм. Он был долгим, дрожащим, почти молитвенным. Только вместо Бога — я молилась ощущению.
— Ты вообще правильно это делаешь? — спросила она, и в её голосе не было насмешки. Была оценка.
Я вздрогнула. Глаза открылись. Она смотрела. Не моргая. Взгляд — прикован, как гвоздь к дереву. Чёрные зрачки поглотили весь свет, оставив только тьму, в которой я тонула.
— А?! — выдохнула я, пальцы замерли на сосках, которые уже набухли, стали твёрдыми, как две маленькие жемчужины, вросшие в мягкую плоть.
Она не ответила. Просто шагнула ко мне. И задрала мою майку еще выше. До самого горла. Обнажила всё. Грудь — моя грудь — повисла в воздухе, свободная, уязвимая. Крупная, пышная, с широкими ореолами, темнеющими к центру, с сосками, вывернутыми наружу, как будто сами просили прикосновения. Они были влажными от пота, от трения, от внутреннего тепла, которое теперь вырывалось наружу, как пар из-под крышки. Я подпрыгнула. Не от боли. От шока. От ощущения, что я больше не принадлежу себе. Что моё тело — не моё. Что оно стало предметом. Предметом её внимания. Её власти. Она улыбнулась. Не глазами. Губами. Тонкой, почти невидимой линией. Улыбка победителя, который видит, как его жертва теряет последние опоры.
— Почему ты не продолжаешь? — спросила она, и в этом вопросе не было интереса. Был приказ.
— Сейчас... — прошептала я, пытаясь вернуть руки в движение, но пальцы дрожали, как после удара током.
Я прижала их снова — к своим белым полушариям. Начала тереть. Сначала круговыми движениями, потом сильнее, давя на кожу, вдавливая грудь внутрь. Я чувствовала, как тепло разливается по груди, спускается вниз, к животу, к бёдрам, к тому месту, которое теперь пульсировало в такт сердцу. Пощипывание сосков — сначала осторожное, потом резкое — вызывало волны удовольствия, которые не просто проходили по телу, а разрывали его изнутри. Каждый импульс — как удар молнии, запускающий новую цепь спазмов. Я чувствовала, как между ног становится мокро. Как ткань трусиков прилипает к клитору, как лобок напрягается, как внутренние мышцы сжимаются, будто готовясь принять то, чего ещё не было.
— Ахххнн... Ммм... Аххх... — стоны больше не останавливались. Они вырывались сами, один за другим, как если бы моё тело решило говорить без меня. Громче. Длиннее. Жалобнее.
Она наблюдала. Не двигаясь. Не моргая. Как хищник, который знает: рано или поздно добыча упадёт. И я не могла перестать. Ни стонать. Ни двигаться. Ни чувствовать. Её взгляд был на мне, как рука, как петля, как благословение и проклятие одновременно. И чем больше я сопротивлялась, тем сильнее становилось желание — не просто кончить, а быть увиденной. Быть разобранной на части этим взглядом. Быть раскрытой.
