Солнце спряталось за горизонт пять часов назад, оставив после себя лишь багровый шрам, который медленно стянула чёрная кожа ночи. Дом затих, затаился, как большое животное, переваривающее прожитый день. Скрип половиц стих. Из кухни не доносился стук посуды. Только тиканье часов в прихожей — размеренное, бесстрастное, отсчитывающее секунды до чего-то неизбежного. Он лежал, уставившись в потолок. Мысли были вязкими и тягучими как патока. Он пытался удержать их на чём-то нейтральном: на завтрашнем уроке, на трещине в штукатурке над дверью, на далёком гудке поезда. Но все дороги в его голове сходились в одну точку. В точку ожидания.
Воздух в комнате был неподвижным и густым. Он натянул одеяло до подбородка, пытаясь создать барьер, хотя знал — это иллюзия. Барьеров не существует. Есть только условности: день, ночь, слова мама и сын, тонкая хлопковая ткань пижамы. И тревога, которая росла с каждой минутой, с каждым ударом сердца, отдававшимся глухим стуком в висках. Он чувствовал, как по телу разливается знакомое оцепенение. Мышцы деревенели, дыхание становилось мелким, поверхностным. Это был древний, животный страх — страх добычи, уловившей запах хищника. Но хищник был домом. И плотью. И молчанием в соседней комнате, которое было громче любого звука.