За день до отъезда Маша пересаживала фиалки.
Саша смотрел, как её тонкие, точные пальцы — с белыми, аккуратными стразами на ногтях — разрыхляют чёрный, почти бархатный грунт. Как она что-то бормочет растению, дыша на него ровно и тепло, словно пытаясь вдохнуть в него часть своей лёгкой, упорядоченной жизни. Солнечный луч, косой и тяжёлый от вечерней пыли, прорезал кухонную полутьму, выхватывая из воздуха миллионы золотых крупинок. В мире в тот момент было всего три запаха: сырой, свежей земли из горшка, зелёной пыльцы с листьев и лёгких, почти невесомых духов Маши — «зелёный чай». Аромат чего-то чистого, что вот-вот закипит, но ещё не кипит.
Он подошёл сзади, обнял её за талию, прижался лицом к тёплой впадине между лопаткой и шеей. Кожа пахла летним днём и детством. Таким, каким оно должно быть — без лишней тяжести. Она засмеялась, лёгким движением пытаясь вывернуться.
— Весь в земле испачкаешься, — сказала она, и в её голосе не было упрёка, лишь забота о порядке, о том, чтобы всё оставалось на своих местах. В её мире пыль вытирали, растения поливали, а чувства не пахли потом. Он поймал её запястье, притянул ладонь к губам, поцеловал в самую середину, где линии судьбы пересекались в маленький, запутанный узелок. Кожа пахла мылом и той самой землёй. Чистой землёй.