Я стояла у окна, в старом домашнем платье, которое ещё помнило времена, когда я была кем-то — женой, работницей, женщиной с будущим. Теперь оно висело на мне, как мешок, но всё ещё обтягивало бёдра, будто не хотело отпускать то, что когда-то было желанным. За спиной — тишина квартиры, пропитанная запахом картошки, сваренной в подсоленной воде, и плесени за шкафом. Время — поздний вечер. За окном — ни одной машины, только ветер гнёт тополь у детской площадки, где давно никто не играет.
Он вошёл тихо. Без стука. Как всегда. Саша. Мой сын. Мужчина. И всё, что у меня осталось. Он сказал что-то. Не помню что. Говорил об институте, о деньгах, о соседке, которая опять жалуется на шум. А я смотрела на него — не как мать, нет, не совсем. Смотрела на линию его шеи, на плечи, которые уже стали шире моих, на руки, такие сильные, такие тёплые. И вдруг поняла: он больше не тот мальчик, которого я кормила из ложечки, чьи ссадины целовала, чью голову прижимала к груди, когда он плакал. Он вырос. А я... я осталась. Одна. В этом доме, в этих стенах, в этой вечной зиме без любви.
— Мам, — сказал он, — тебе не нужен другой мужчина... У тебя есть я.
Я замерла. Слова прошли сквозь меня, как электрический разряд, как удар по почкам. Сердце сжалось — не от страха, нет. От чего-то другого. Чего-то, что давным-давно спало внутри, под слоями стыда, обязанностей, одиночества. Оно проснулось. И начало биться. Я обернулась. Его глаза — тёмные, как у отца, — смотрели прямо. Без лжи. Без игры. Только правда. Та, которую нельзя сказать вслух, но которую можно почувствовать кожей, сердцем, всем телом.
— Ты... — голос мой дрогнул, стал хриплым, будто я впервые говорю после долгой болезни, — ты... любишь меня не только как маму, но и как женщину?
Тишина. Только тиканье часов на стене. И шум крови в ушах. Он не отвёл взгляд.
— Да! — вырвалось из него, горячо как выстрел. — Я люблю тебя уже давно!
Я почувствовала, как внутри что-то ломается. Не разум. Душа. Что-то древнее, что хранилось в самых глубоких складках моего существа — тепло, запретное, живое.
— Действительно?
— Да! Я не лгу! Я люблю тебя!
Эти слова ударили в самое сердце. Я почувствовала, как оно сжимается, как будто сжимают кулак вокруг живого органа. Боль. Радость. Позор. Освобождение. Всё это пришло одновременно. Слезы потекли сами собой — не потому что я плакала, а потому что тело не могло больше держать в себе то, что переполняло его. Они текли по щекам, капали на шею, исчезали в вырезе платья, где когда-то чьи-то губы оставляли следы.
— Ладно... хорошо... — прошептала я, почти не слыша себя.
Кивнула. Один раз. Потом сделала шаг. Потом ещё один. Подошла к нему. Близко. Так близко, что почувствовала его дыхание на своей коже. Запах — смесь мыла, пота, юношеской энергии. Мой сын. Моя плоть. Моё продолжение. Моё всё.
— Мама... — прошептал он, и в этом слове было столько боли, столько страха, столько надежды, что я чуть не упала.
Сначала он стоял, как вкопанный. Потом — медленно, — обнял. Крепко. Так, как обнимает человек, который боится потерять последнее, что у него есть.
— Мама... ах, моя дорогая мама... это не... сон, да...?
— Нет... это не сон, — ответила я, прижимаясь лицом к его груди. — Я тоже... люблю тебя... Сынок...
— Мама... я не отпущу тебя... никогда…
— Да... никогда не покидай меня...
Я уткнулась в него. Прижалась всей поверхностью тела. Щекой — к его футболке. Грудью — к твёрдой грудной клетке. Бёдрами — к тому, что уже напрягалось под джинсами. Я не отстранялась. Наоборот — тёрлась, как кошка, как животное, которое ищет тепло, безопасность, принадлежность. Моё тело знало, что делает, даже если разум ещё цеплялся за остатки порядочности. Я чувствовала себя спокойно. В его руках — как в утробе. Как будто весь мир, со всеми своими законами, грязью, холодом, перестал существовать. Здесь был только он. И я. И это тепло, которое занимало место всех невысказанных слов.
— Твои руки... — прошептала я, — такие тёплые...
— Это... потому что я сейчас с тобой... Мама.
— Да...
Я посмотрела на него. Его лицо — такое знакомое, такое родное, но теперь — новое. Другое. Взрослое. Желанное. Его слова ласкали меня сильнее, чем прикосновения. Они успокаивали, согревали, растворяли страх. Я кивнула. И в этот момент моё сердце раскрылось. Не как цветок. Как рана. Глубокая, живая, истекающая тем, что называется любовью — запретной, всепоглощающей, единственной. Наши губы встретились. Сначала — робко. Как у детей. Как у влюблённых, которые боятся испортить момент. Я закрыла глаза. И почувствовала его. Тепло его губ. Влажность. Дрожь. Потом он открыл рот. И его язык вошёл в меня — медленно, уверенно как признание. Я не сопротивлялась. Я приняла его. Положила руки ему на шею, прижала к себе, как будто хотела влиться в него, раствориться, стать одним телом.
Его пальцы начали бродить. По спине. По бёдрам. По заднице — сжали, крепко. Каждое прикосновение вызывало волну покалывания — по коже, по животу, по соскам, которые напряглись под тканью, как два маленьких электрода. Я застонала. Тихо. Но он услышал.
— Ахх... Сынок...
— Мама...
— Но если мы сделаем это... — прошептала я, уже зная, что это не вопрос. Что это прощание с прежней жизнью.
— Все будет в порядке, — ответил он, гладя меня по волосам, как когда-то я гладила его. — Я с тобой. Навсегда.
Я кивнула. И перестала бояться. Правда была в том, что я хотела, чтобы он продолжал прикасаться ко мне — не просто так, не по-детски, а глубоко, всерьёз, до самого дна того запретного колодца, куда я давно боялась заглядывать. Каждое его движение будоражило меня изнутри, как если бы в моих венах вместо крови теперь текло что-то горячее, жидкое, живое — как будто всё, что было скрыто годами молчания, одиночества, вынужденного целомудрия, теперь просыпалось, требуя выхода. И когда я прижималась к нему, это уже не было попыткой утешиться — это был призыв. Признание. Приговор.
Наши губы снова встретились — уже не робко, не с осторожностью, а с жадностью, как будто мы оба поняли, что назад пути нет. Его язык вошёл в мой рот, и я приняла его, как принимают пищу после долгого голода — с дрожью, со стоном, с подавленным плачем. А его пальцы... его пальцы начали скользить по моей спине, медленно, но уверенно, будто он учился на ощупь, какая я, какой стала за эти годы. По лопаткам, по позвоночнику, по мягким складкам у поясницы. Он касался меня так, как никогда не касался никто — ни муж, ни любовники, которых было мало и которые были быстро забыты, — он касался меня как своего.
И тело моё отвечало. Оно становилось вялым, слабым, как будто все кости растворились, осталась только плоть, пульсирующая от каждого прикосновения. Я чувствовала, как ноги подкашиваются, как голова падает на его плечо, как дыхание становится коротким, поверхностным, почти задыхающимся. Если бы он меня отпустил — я бы упала. Упала бы прямо на этот старый линолеум, покрытый пятнами времени и жизни, и не смогла бы встать. Но он не отпустил. Он понял. Он почувствовал, как я обмякла, как вся растеклась в его руках, как стала мягкой, как тесто, замешанное на желании. И аккуратно, бережно, как будто боялся повредить, положил меня на кровать — на то самое место, где я ночами ворочалась в одиночестве, считая трещины на потолке. Пружина скрипнула, как старый голос прошлого. Но теперь кровать знала — она больше не будет служить только для сна.
Он навис надо мной. Не страшно. Не грубо. Как защитник. Как хозяин. Как мой. И продолжил. Губы — к шее. Лёгкие, влажные поцелуи, потом — чуть сильнее, с языком, с присасыванием. Я почувствовала, как кожа горит, как мурашки бегут по плечам, как соски напрягаются под тканью платья, будто сами тянутся к нему. Потом — ухо. Я всегда была особенно чувствительна к этому. Ещё с юности. Даже лёгкое дуновение могло заставить меня вздрогнуть. А теперь — его язык. Тёплый, шершавый, настойчивый. Он провёл им по краю раковины, потом вошёл внутрь, чуть-чуть, как будто проверял, до какой степени я могу терять контроль.
— Хаххх... моя шея... — вырвалось у меня, голос уже не мой, чужой, хриплый, — она... такая чувствительная... Не... хахххн... не моё ухо... аххх... это заставляет меня... ммм...
Я закрыла глаза. Открыла их. Увидела свои пальцы, сжимающие край простыни. Увидела его руку — большую, с выступающими суставами, с каплей пота на тыльной стороне — и она лежала на моём бедре, на ткани платья как клеймо. Потом он начал облизывать моё тело. Сначала шею. Потом ключицу.
Потом — живот, через тонкую ткань, оставляя влажные следы, будто метки. Его язык был везде. Медленный. Уверенный. Живой. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, как низ живота пульсирует, как между ног становится влажно, горячо. А потом он добрался до груди. Через лифчик. Сначала просто прижался губами. Потом стал тереться. Потом — начал сжимать. Крепко. Так что я застонала как девочка. Как женщина. Как мать.
— Твои груди... такие мягкие... — прошептал он, и в его голосе не было ни стыда, ни сомнений. Только восхищение. Только правда.
Я посмотрела на него. На свои формы, которые он держал в своих руках как драгоценности. Мои груди — крупные, немного опущенные, с широкими ореолами, которые всегда казались мне слишком большими, слишком заметными — теперь они были в его власти. И он любил их. Не как часть игры. Как часть меня.
