Он никогда не вешал эту фотографию на стену. Она жила в ящике комода, под грубой армейской формой, пахнущей нафталином и старым потом. Иногда, когда жена засыпала, он доставал её. Стекло было холодным. На снимке — она. Ему восемнадцать. Белое платье, лёгкое, как паутина, и улыбка, от которой сжималось сердце. Не от любви. От собственности. От знания, что это — его. Навсегда. Её рука лежала на его руке, а его взгляд был устремлен не в объектив, а на изгиб её шеи, на тень между ключицами, на обещание, скрытое под тканью.
Он помнил тот день. Жара. Пахло жареными пирожками и её духами «Красная Москва». Она смеялась, запрокинув голову, и он поймал себя на мысли, острой как лезвие: Я создал это. Эту красоту. И я ею обладаю. Не сейчас, так потом. Мысль была мимолётной, как муха у окна. Он отогнал её. Засунул поглубже. Но она зацепилась где-то в подкорке, проросла, как спора ядовитого гриба. Он проводил пальцем по стеклу, по её лицу. Это была не ностальгия. Это был план. Терпеливый, выверенный, как план военной операции. Он ждал. Восемнадцать лет. Как заключенный, который считает дни до конца срока. И когда срок подошёл, он достал «Столичную». Не для праздника. Для ритуала. Для того чтобы стереть с этой фотографии улыбку и нарисовать другую — ту, что он видел в своих самых тёмных снах. Он закрыл ящик. Ключ повернулся с тихим щелчком. Пора...