Поздний СССР 1985 год, рабочий поселок.
Пятница в посёлке всегда приходила с усталостью. Не просто с усталостью от учёбы, лекций, зачётов, конспектов, переписанных наспех в библиотеке под запах пыли и чужого пота — нет, это была усталость тела, как будто каждый день в институте высасывал из тебя не энергию, а саму плоть. Кожа становилась тоньше, мышцы — слабее, а нервы — как провода, оголённые дождём. Я вернулась домой поздно. За окном уже давно стемнело, и только одинокий фонарь у детской площадки давал свет, рассеянный сквозь шторы, сделанные из старых занавесок театра — зелёные, с вытертыми полосами, будто кто-то уже пытался их стереть с лица земли. В квартире пахло картошкой, тушенной с капустой, керосином от обогревателя и плесенью за холодильником.
Я приняла душ. Холодный. Потому что горячая вода — роскошь, доступная только по вторникам и пятницам после семи, но сегодня опять задержали. Я стояла под струёй, содрогаясь, кожа покрылась мурашками, соски напряглись, как два маленьких камня. Потом вытерлась жёстким полотенцем, надела нижнее белье и ночную сорочку — белую, хлопковую до середины бедра, с вырезом, который когда-то был круглым, а теперь стал овальным от стирок. Запах мыла — хозяйственного, серого, с едким запахом щёлока — остался на коже как защита. Я легла. Укрылась тонким одеялом. Кровать скрипнула, как всегда. Я закрыла глаза. Голова гудела, как будто внутри кто-то забивает гвозди прямо в виски. Я проваливалась. Почти спала. Ещё одно дыхание — и я бы ушла в сон, в тот тёмный, безымянный покой, где не было ни экзаменов, ни очередей, ни этой вечной тоски по чему-то, чего даже не знаешь, как назвать.
И тогда я почувствовала. Сначала — тепло. Незнакомое. Изнутри. Не моё. Оно пришло со спины. Чужое тело. Медленное, мягкое, как будто кто-то просачивается под одеяло, не нарушая поверхности воды. Я не услышала шагов. Не почувствовала, как открывалась дверь. Но теперь — оно было здесь. Прижималось ко мне. По позвоночнику пробежало — не дрожь, а волна, как от удара током, только приятного, пугающего, неправильного. Я замерла. Потом — рука. Тёплая. Уверенная. Не мужская. Скорее — женская, но с силой, которой я не ожидала. Она легла на мою попу. Не сверху, не через ткань — сразу, как будто знала, где начинать. И начала гладить. Медленно. Круговыми движениями, от основания бедра к верху ягодицы, туда, где кожа самая нежная, где даже прикосновение ветра может вызвать дрожь. Пальцы скользили, будто смазанные маслом, будто тренировались годами.
Я услышала хихиканье. Тихое. За спиной. У самого уха. Тёплое дыхание коснулось шеи. Влажное. Регулярное. Как будто человек просто дышит — но каждое дуновение проходило по коже как язык.
— Ты хорошая девочка... — прошелестел голос.
Я узнала его. Но не поверила.
— Очень скоро я заставлю тебя чувствовать себя очень приятно...
Это была мама. Моя мать. Женщина, которая меня родила. Которая мыла меня в детстве, расчёсывала волосы, говорила, что нельзя доверять мужчинам, что тело — святыня. А теперь её пальцы были здесь. На мне. Под моей ночной сорочкой.
— Давай повеселимся, — сказала она, и в этом давай не было ни шутки, ни игры. Только уверенность. Как будто это было не предложение — а приговор.
Я попыталась пошевелиться. Хотела отстраниться. Но тело не слушалось. Оно будто приросло к матрасу, к её теплу, к этому странному, нарастающему пульсу между ног.
— Мам... — выдавила я, голос сел, будто я кричала весь день. — Не делай этого...
— Я хочу продолжить, — ответила она, и её рука скользнула выше, под резинку трусиков, к самому краю лобка, где волосы ещё не успели отрасти густо. — Не шуми. Или ты хочешь, чтобы все в доме знали об этом?
Я замолчала. Не потому что испугалась соседей. Не потому что боялась скандала. А потому что почувствовала — что-то во мне откликнулось. Её пальцы двигались. Не грубо. Не спеша. Они находили точки, о которых я даже не знала. Места, где кожа вибрировала от одного прикосновения. Где кровь приливала, как будто призывала.
— Прекрати это... пожалуйста... — прошептала я, но уже без силы. Без настоящего протеста. Скорее — как мольба, чтобы она не останавливалась.
— Ты очень чувствительная, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то вроде гордости. — Я всегда это знала.
Её дыхание стало чаще. Моё — тоже. Я лежала с чужой рукой между ног, сжав бёдра, но внутри — всё разливалось. Тепло. Стягивало живот. Пульсировало в клиторе, как будто он просыпался впервые. Я изо всех сил старалась сдержать то, что поднималось внутри, как приливная волна — медленно, неумолимо, разрушая берег. Ощущение было не просто приятным. Оно было чужим, будто происходило не со мной, а с кем-то другим, кого я наблюдала сквозь матовое стекло собственного сознания. Я не могла дышать ровно. Каждый вдох проходил через сжатое горло, как через щель, каждый выдох — сдавленный, почти стон, который я глотала, как комок ваты.
Её рука между моих ног не просто гладила — она работала. Пальцы двигались с хирургической точностью, будто знали мой организм лучше, чем я сама. Они находили места, о которых я даже не подозревала: точку чуть выше входа, складочку у основания половых губ, которая отзывалась дрожью до самого живота. А другой рукой она уже приближалась к груди — медленно, как будто давала мне время остановить её. Но я не останавливалась. Я не могла.
— Ммм... нет... прекрати... — прошептала я, но голос звучал фальшиво, как запись с затёртой плёнкой. Слова не имели силы. Они были лишь формальностью, попыткой сохранить видимость выбора, хотя выбор давно исчез.
Я чувствовала, как ткань моих трусиков, тонких, хлопковых, уже пропитывается. Влага проступала, как пот на лбу в жару — сначала капля, потом пятно, потом всё больше, пока трусики не стали прилипать к коже, обтягивая клитор, будто увеличивая каждое прикосновение в десять раз.
— Это нормально чувствовать себя хорошо, — прошептала она мне в шею, и её губы коснулись кожи, как случайное прикосновение. — Просто постарайся быть тише. Мы же не хотим, чтобы кто-то проснулся?
— Ахх... пожалуйста... мама... — вырвалось у меня, и я тут же зажала рот ладонью, будто это могло вернуть слова назад.
Но она не остановилась. Ни на секунду. Её пальцы продолжали двигаться, а вторая рука уже легла на мою грудь, отодвинула чашечку лифчика, и впервые за всю мою жизнь чужие пальцы коснулись моей обнажённой груди.
— А твоя грудь действительно большая... — произнесла она, и в её голосе прозвучало не осуждение, а удивление, как будто она открывала меня заново.
— Нет... остановись... — прошептала я. Грудь отреагировала мгновенно — соски напряглись, набухли, стали такими твёрдыми, будто готовы были проколоть ткань. И она это чувствовала. Знала.
Она начала стимулировать их — не спеша, круговыми движениями, то слегка щипая, то гладя кончиками пальцев, то прижимая к ладони, как будто проверяя вес, текстуру, реакцию. Каждое касание отзывалось внизу живота, как электрический разряд, проходивший по нервам, которые, казалось, вели прямо в матку.
— Они уже твердые... — прошептала она, и в её голосе прозвучало что-то вроде удовлетворения. — Очень чувствительные. Как будто созданы для этого.
— Мама... кто-нибудь может зайти... — пробормотала я, оглядываясь, хотя глаза ничего не видели в темноте. За стеной — тишина. Только капает вода в раковине, да где-то далеко гудит холодильник, как старый двигатель.
— Да, может, — ответила она, и в этом может не было страха. Было вызовом. Будто она хотела, чтобы нас застали. Чтобы весь посёлок узнал. Чтобы все увидели, как она раздвигает мои ноги, как её пальцы скользят по моей киске, как я стону, несмотря на запрет.
И тогда она усилила давление. Пальцы между ног двигались быстрее, глубже, один уже вошёл внутрь — не целиком, но достаточно, чтобы я почувствовала, как стенки сжимаются вокруг него, как тело принимает это вторжение, как будто ждало его всю жизнь.
— Остановись... ахх... — вырвалось у меня.
Очевидно, мама наслаждалась. Не просто действиями — контролем. Она прижималась ко мне всем телом, и я чувствовала её большую грудь, тяжёлую, мягкую, вдавливающуюся в мою спину. Её дыхание, частое, как у молодой девушки, хотя ей было за сорок. Она двигалась в ритме своих пальцев, как будто делала это не впервые. Как будто у неё был опыт. И в какой-то момент она остановилась. Я замерла. Сердце колотилось, как птица в клетке. Я почувствовала надежду — может, хватит? Может, закончит? Но нет. В следующее мгновение её палец вошёл внутрь — глубоко, уверенно, без колебаний. Я вскрикнула, но звук сразу заглушила подушка. Тело выгнулось как дуга. Внутри всё сжалось, потом разлилось теплом, как будто кто-то налил масло в пустую чашу.
— Веди себя тихо... — прошептала она, и её губы коснулись моего уха. — Или я сделаю это ещё глубже.
— Ммм... — только и смогла выдавить я, потому что язык стал тяжёлым, как свинец, а разум — тёмным, как этот вечер за окном.
Я не понимала, зачем она это делает.
— Какая ты тёплая внутри, — прошептала она, и от этих слов, от самого звука её голоса, который обволакивал ухо, как дым, я почувствовала, как её палец мягко, но уверенно вошёл в меня — не просто коснулся, а погрузился до конца, будто втягиваемый изнутри, как если бы моё тело само приглашало, всасывало, подчинялось древнему ритму, предшествующему разуму. — Твоя киска сосет мой палец.
