Москва, 1999 год. Серая панелька, девятиэтажный монолит, прилепившийся к краю города, как болячка на коже. Двор, заставленный Жигулями разных лет, будто кто-то собирал их по частям, чтобы собрать хотя бы один рабочий. В подъезде пахнет мочой и капустой.
Но внутри квартиры — почти чужая страна. Только что закончен ремонт: на стенах — импортные обои с узором из геометрических волн, словно вырванных из рекламы по Первому каналу; пол покрыт линолеумом цвета кофе с молоком, ещё не потрескавшимся, ещё не пропитанным грязью. На столе — первый компьютер, Пентиум II, с экраном, который моргает, как будто боится света. А рядом — ящик. Небольшой, деревянный, с фальшивой патиной, которую отец называет под старину. Он сказал, что привёз его из командировки. Я не поверила. В этом ящике пахло не дорогами Подмосковья, а чем-то тёплым, сладковатым — духами, которые не пахнут ни одной женщиной в доме.
Я сидела на кровати — новой, с жёстким матрасом, ещё не осевшим под весом моего тела. Спина прямая, колени сжаты, руки лежат на бёдрах, будто пытаются удержать то, что уже начало шевелиться внутри. Папа вошёл без стука, как всегда. В руках — чашка с чаем, на губах — улыбка человека, который знает больше, чем должен.