Года не стирают запахов. До сих пор, когда в августе налетает предгрозовой ветер, пахнущий озоном и пылью, а воздух становится вязким, как сироп, у Егора сжимается желудок. Он — успешный архитектор, муж, отец двух девочек — замирает у окна, и пальцы сами ищут на внутренней стороне запястья ту невидимую точку, где когда-то пульсировала чужая вена. Психотерапевт называет это «якорной памятью тела». Он называет это проклятием. Или ключом. Ключом от палатки, которой уже тридцать лет как нет.
Тот август был последним летом их детства, хотя они этого не знали. Саше — двадцать, Егору — восемнадцать. Они пошли в поход на выходные как взрослые. Мать, замотанная работой и бытом, махнула рукой: Только не утоните. Отца не было давно. Они шли через лес, смеясь и споря о футболе, и чувствовали себя хозяевами мира — двумя братьями против всего. Вечером небо затянуло свинцовой плёнкой, и они поставили палатку на краю старого сосняка, у ручья. Воздух стал тяжёлым, приминающим траву. Внутри палатки запахло резиной, нейлоном и мокрой землёй. Они лежали в темноте, слушая первые редкие удары капель по тенту, ещё не зная, что эта ночь разделит их жизнь на до и после, как скальпель — плоть. Что доверие — это кожа, которую так легко прорвать. Что родная кровь может быть самой липкой и едкой субстанцией на свете.
А снаружи дождь начал хуярить по тенту так, будто весь мир решил кончить на них потопом, каждая капля барабанила по нейлону, как по жопе ладонью, внутри палатки стояла такая влажная духота, что дышать было нечем. Фонарик давно вырубили, чтоб батарею не жрать, и только молнии время от времени рвали темноту белыми вспышками, выхватывая из мрака два блестящих от пота торса, бёдра в тонких трусах и лица, красные от жары и от того, что уже давно не по-братски. Саша, вроде бы во сне, перевернулся на бок к Егору и подвинулся, будто места искал, а на самом деле прижался всем телом так плотно, что между ними не осталось ни миллиметра. И вот тогда Егор почувствовал это: твёрдый, горячий, как печка, хуй старшего брата упёрся ему прямо в ложбинку между булок, прямо в щёлку, через две тонкие тряпочки трусов, и стоял колом, пульсировал, дёргался, будто живой.
Егор чувствовал всё это своей жопой, кожей, нервами, прям до мозга костей. Саша выдохнул горячо прямо в затылок младшему и прошептал, голос низкий, хриплый от жары и от возбуждения:
- Егорка... не дёргайся, слышь... просто полежи так, не шевелись... у меня от этой духоты встал, как каменный, само пройдёт... ты же не против, если я так полежу? Просто прижмусь чуть-чуть...
Егор сглотнул, голос дрожал как струна:
- Саш... отодвинься, пожалуйста...
А Саша только сильнее вжался и выдохнул почти стоном:
- Не могу, братишка... тесно пиздец как... и так приятно... так хорошо... просто полежи, не бойся... никто ж не узнает...
Саша не выдержал, повернул брата к себе лицом, потянулся в темноте, взял руку Егора, пальцы его были горячие, липкие от пота, и просто взял ладонь младшего и прижал её себе между ног, прямо на бугор в трусах, где хуй стоял колом и дёргался, как бешеный. Егор дёрнулся было, но Саша крепко сжал его запястье и заставил обхватить эту толстую, горячую палку через влажную ткань. И сразу член в ладони младшего запульсировал, подпрыгнул, будто живой, ткань была насквозь мокрая, не только от пота, а от густой, тягучей смазки, что текла из щели головки, хлопок прилип так плотно, что головка выпирала огромным грибом, просвечивала тёмным пятном, в каждой вспышке молнии, а толстая вена под пальцами Егора билась, как отдельное сердце, бум-бум-бум, отдаваясь прямо в ладонь
Саша выдохнул горячо прямо в ухо младшему:
- Видишь, Егорка?.. Обычное дело у пацанов... у всех встаёт, когда жарко и тесно... потрогай без трусов, а? Ну пожалуйста... я же тебе доверяю, братишка... только между нами, никому ни слова...
Егор сипел, голоском, который дрожал и ломался:
- Саш... нельзя...
А Саша уже сам потянул трусы вниз, хуй выскочил наружу, тяжёлый, мокрый и лёг ему прямо в ладонь, кожа к коже, горячий, как печка, скользкий от смазки, и прошептал почти стоном:
- Можно, Егорка... можно... мы же одни на весь этот лес... никто не узнает... просто подержи его голыми пальцами... ну хоть чуть-чуть... видишь, как он течёт из-за тебя...
Молния ударила так близко, что вся палатка вспыхнула белым, будто внутри взорвалась лампочка, и в этой ослепительной секунде Егор увидел лицо Саши прямо над собой: глаза горят, как у волка, губы мокрые, распухшие, язык облизывает их медленно, зубы белые, а на щеке пот блестит дорожкой до подбородка. Потом снова тьма, только гром ударил в уши, а сердце Егора колотилось ещё громче. Саша уже не притворялся, что «случайно». Его ладонь легла Егору на затылок, пальцы впились в волосы крепко, но не больно, а так, чтобы не вырвался, и начали медленно, неотвратимо опускать Егора вниз. Егор задохнулся от жары, от запаха брата, от собственного стояка, который уже вытекал в трусы ручьём, и рот сам открылся, будто кто-то чужой раздвинул ему губы изнутри.
Головка члена Саши в полумраке казалась огромной, лоснящейся, багровой, вена на стволе набухла, а с кончика свисала тяжёлая капля, дрожала, дрожала и наконец сорвалась прямо Егору на губы, он рефлекторно облизал: солёная, густая, с привкусом пота и чего-то мускусного, мужского, родного. Вкус ударил в мозг как пощёчина. Егор взял его в рот.
Саша хрипел сверху, голос низкий, мокрый, будто из самой глотки вырывается:
- Дааа... вот так, Егорка... язычком по головке крути... умничка моя... глубже, братишка, глотай до конца... никто не увидит, только мы вдвоём в этом ебаном ливне... давай, соси у старшего...
Егор задыхался, слюни текли по подбородку, хуй брата упирался в горло, давил, и он кашлял, но не отстранялся, наоборот, сам подавался вперёд, губы растягивались до боли, язык вылизывал каждую складочку под головкой.
- Саш... я... я не могу... - прохрипел он, отрываясь на секунду, слюна тянулась ниткой от губ к залупе.
Саша только засмеялся тихо, зло, и снова прижал его голову вниз:
- Можешь... и хочешь... я же вижу, как у тебя в трусах всё мокро... соси, братишка... соси...
Саша вдруг рывком перевернул Егора на живот, навалился сверху всем своим горячим, потным телом, грудь к спине. Потом Саша схватил младшего за ягодицы, раздвинул их в стороны. Его хуй, весь в слюне, лёг прямо в щель Егора, между мокрых булок, и старший сплюнул себе на ладонь, размазал по стволу и по дырочке младшего, и начал водить головкой вверх-вниз, дразнить, нажимать на колечко, чуть-чуть входить, на миллиметр, на два, и сразу выходить, оставляя внутри жгучую пустоту. Егора жопа была вся мокрая, блестела в полумраке, слюна и смазка стекали по яйцам на спальник, а головка Саши давила, давила, растягивала тугое колечко, чуть входила и снова выскальзывала, будто игралась, дразнила, обещала больше.
Саша дышал в самое ухо, голос низкий, мокрый:
- Просто потрёмся, Егорка... без входа, честное слово... ну подвинь попку чуть выше... вот так, умничка... чувствуешь, как головка скользит по твоей дырочке? Горячо? Мокро? Хочешь, чтобы я хоть чуточку вошёл? Ну хоть на головку...
Егор уже плакал, слёзы текли по щекам, смешивались с потом, но жопа сама поднималась навстречу, колечко подрагивало и целовало залупу:
- Саш... не надо... пожалуйста... ааааххх...
Саша приподнялся на локте, посмотрел на младшего сверху вниз, глаза горели в полумраке, как у зверя, который уже загнал добычу и теперь просто наслаждается последними секундами перед тем, как вонзить клыки. Он сплюнул себе на ладонь ещё раз, размазал слюну по своему хую, потом по Егоровой дырочке, которая уже дрожала и подмигивала, готовая, мокрая, красная от всех этих дразнилок. Потом приставил головку прямо к колечку и начал давить, медленно, но так неотвратимо, что у Егора перехватило дыхание. Сначала жгучее жжение, будто раскалённый прут вгоняют в жопу, Егор заорал в кулак, слёзы брызнули из глаз, но Саша не останавливался, наоборот, навалился всем весом и вошёл глубже, глубже, глубже, пока весь ствол не исчез внутри, растягивая младшего до предела, до ощущения, что сейчас разорвёт нахуй.
А потом Егор почувствовал это, что-то внутри щёлкнуло, боль превратилась в сладкую, невыносимую ломоту, и он сам, сам начал двигать жопой навстречу, насаживаться, подмахивать, будто всю жизнь только и ждал, чтобы его так выебали. Саша начал ебать по-настоящему, медленно, но глубоко, каждый раз, выходя, почти полностью, а потом снова вгонял до самого конца, яйца шлёп-шлёп-шлёп по мокрой коже. Егор уже не кричал, он рыдал от кайфа, слюни текли по подбородку, а хуй его стоял колом и вдруг начал стрелять без рук, сперма била фонтаном, горячая, густая, липкая, и каждый толчок Саши выдавливал из него новые струи.
Саша вдруг схватил его за горло и зарычал прямо в ухо:
- Скажи... чтобы я трахал тебя...
Егор рыдал, задыхался, но жопа сжималась вокруг хуя брата в судорогах:
- Трахай меня... глубже... пожалуйста... кончи в меня...
Саша взревел, как зверь, вбил последний раз до самого упора и начал кончать, мощно, глубоко, сперма хлестала внутрь, горячая, густая, заполняла Егора до краёв, вытекала по краям, пачкала спальник, бёдра, всё вокруг. Они долго лежали так, сплетённые, мокрые, дрожащие, хуй Саши всё ещё внутри, подрагивал, выдавливал последние капли. Потом Саша наклонился, поцеловал младшего в мокрые от слёз глаза, в распухшие губы, в шею, и прошептал хрипло, но твёрдо:
- Это наша тайна навсегда, Егорка... и завтра ночью повторим... и послезавтра... и каждый раз, когда будем одни...
Егор только кивнул и выдохнул еле слышно:
- Хорошо...
Сперму той ночи вымыло дождём в землю. Пятна на спальнике мать списала на грязь. Они вернулись домой будто ни в чём не бывало, только Егор не мог смотреть Саше в глаза, а Саша теперь смотрел на него иначе — не как на брата, а как на территорию, которую нужно удержать. Они прожили в одной квартире ещё четыре года, до отъезда Саши в армию. Четыре года тайных прикосновений в тёмном коридоре, быстрых рук под одеялом, когда родители смотрели телевизор, и молчаливых слёз Егора в ванной после. Это наша тайна навсегда — слово Саши стало законом. Егор научился раздваиваться: в институте — обычный парень, дома — пленник, который ненавидит и жаждет одновременно.
