В этом роду мужчины не любили женщин. Они владели ими. Как владели землёй, домом, инструментом в гараже — безжалостно и без раздумий. Любовь здесь считалась слабостью, слюнявой городской выдумкой для тех, кто не знает цену силе. А сила измерялась просто: умением согнуть металл голыми руками, громкостью голоса за столом и неоспоримым правом старшего на всё, что слабее. Это право передавалось не через наставления, а через ритуалы. Молчаливые, отточенные, как лезвие топора. Дед, прошедший войну и стройки века, научил отца. Отец, спившийся к сорока, пытался научить сына, но не успел — помешала циррозная смерть. И вот цепь порвалась, а звено — Саша — застряло в воздухе, не зная, куда падать.
Он вырос в тени дедовой спецовки, пахнущей махоркой и солидолом, и женился на Маше, думая, что вырвался. Что его дом в дедовом доме — это уже отдельная территория. Наивный. В этом доме все территории давно были нанесены на одну карту, старыми чернилами, и пересматривались только одним человеком. Маша была его тихой победой, его личным, нежным миром. Она пахла магазинным шампунем и мечтала о детях. Она ещё не знала, что в этой семье новые жизни не начинаются — они наследуются. Как фамилия. Как форма черепа. Как неизбежность определённого разговора после ужина, когда варенье уже съедено, а чай остывает.