За стеной ревело веселье, как из старого телевизора на полной громкости — детский визг, хохот, звон бокалов, голос Саши, который снова рассказывал этот свой дурацкий анекдот про военного, который не мог найти свои яйца после армии. Все смеялись. Особенно те, кто уже порядком выпил и был готов хохотать даже над тем, что не смешно. Маша улыбалась при этом, кивала, подливала вино, подавала закуски — хозяйка, идеальная, услужливая, незаметная. Как будильник, который работает, пока его не выключат или не сломают.
Она чувствовала себя не телом, а набором болей. Ноги гудели, как будто весь день провела на пляже в цементных туфлях. Поясница ныла, будто кто-то вкрутил туда шуруп и оставил торчать. И это платье — это чёртово платье, которое Саша выбрал сам, называя его «скромным, но женственным». Оно плотно обтягивало ее тело. Грудь, пышная, тяжёлая, была почти выдавлена из лифа, соски явно проступали сквозь тонкую ткань, особенно теперь, когда кожа между лопатками и в глубине декольте покрылась испариной. Пояс впивался в талию, словно верёвка на пленнице, подчеркивая мягкие бока. Подол едва прикрывал бедра, и сзади, между ягодицами, ткань врезалась, как ремень, оставляя влажную полоску там, где трение было сильнее всего.