Есть грязь, которую можно смыть водой с мылом, отскрести жёсткой щёткой. А есть та, что въедается под кожу, в лёгкие, в самые потаённые извилины памяти, и становится частью химического состава души. Она не пахнет землёй или плесенью — она пахнет сладковатой дешёвой парфюмерией, перегаром и страхом, который имеет свой, кисло-сладкий вкус.
Эта история — не про первое падение. Настоящее падение случилось гораздо раньше: когда в доме навсегда выключили свет тепла, когда слова «семья» и «защита» высохли, как старые трещины на потолке. Это история о том, как грязь стала единственным знакомым домом. Как самый важный порог в жизни человека — восемнадцатилетие, совершеннолетие — переступили не в ЗАГСе, не у порога института, а в липкий, утробный полумрак чужой комнаты. Где подарком на взрослую жизнь стал не новый паспорт, а клеймо, выжженное на коже и в сознании. Где праздник обернулся обрядом инициации в мир, где нет ничего святого. И где единственным немым свидетелем и соучастником преступления стал тот, в чьей крови текла та же кровь, чья обязанность была кричать, рваться, защищать — но чья воля была парализована ядовитым цветком собственного разложения.