Иногда я ловлю себя на мысли, что скучаю по мужу. Не по тому, моему мужу, который сейчас в соседней комнате мирно посапывает перед телевизором. А по тому каким он был раньше. По тому какие мы оба были раньше. По той паре влюблённых идиотов, которые когда-то верили, что счастливы навсегда — не просто счастливы, а счастливы остро, ярко, до головокружения.
Те «мы» умерли не в один день. Их тихо, по миллиграмму, разъедала новая реальность. Реальность с двумя детьми, с вечной усталостью, въевшейся в кости как известь, с любовью, которая из страсти медленно, неотвратимо превратилась в привычку. В удобный, тёплый, предсказуемый ритуал. Саша — хороший человек. Он не бьёт, не пьёт, не изменяет (я почти уверена). Он приносит зарплату, чинит кран, читает сказку детям. Он — надежная скала, о которую разбилась наша буря, превратившись в тихую, стоячую лужу. И я тону в ней по колено уже который год.
Он смотрит на меня и видит Машу. Маму его детей. Хозяйку. Часть интерьера, которая иногда раздражает, но в целом функциональна. Он не видит, как внутри меня бьётся и задыхается кто-то другой. Женщина, которая хочет не просто быть нужной, а быть — желанной. Чтобы на неё смотрели не уставшим, привычным взглядом, а с таким голодом, от которого по коже бегут мурашки. Чтобы её тело, это изменившееся после родов тело с его шрамами и мягкостями, считали не фабрикой по производству детей и ужинов, а священной территорией, которую хотят завоевать заново. Сегодня вечером я посмотрела в зеркало. Не мельком, проверяя, не размазана ли тушь, а долго и пристально. Я увидела там следы усталости под глазами, новые, едва заметные морщинки у губ, которые появляются не от смеха, а от постоянного, сжатого напряжения. Но под всем этим — всё то же лицо. Лицо женщины, которой всего тридцать. Которая ещё может. Которая ещё хочет. И тогда позвонила Оля. Её голос, звонкий и бесцеремонный, ворвался в тишину квартиры как порыв свежего, прохладного ветра.
— Маш, собирайся! — нетерпеливо возвестила она. — Ты превращаешься в растение. Я выдерну тебя с корнем на пару часов, и точка.
Саша, конечно, удивился. На его лице мелькнула та самая тень лёгкого, почти обидного недоумения. Куда? Зачем? Так поздно.
— Просто выпить кофе, поболтать, — солгала я, и звучало это настолько непривычно, что он, поморщившись, всё же кивнул. Ладно. Только не задерживайся. Димке завтра в сад.
Димке в сад. Весь мой мир в последние годы умещается в подобных фразах. Но сегодня... сегодня мне захотелось мира побольше. Мира, где есть я. Только я. Маша. Ни мама, ни жена. Просто женщина. Я одела черную юбку. Немного тесную в бёдрах и блузку с декольте, которое Саша как-то неодобрительно назвал лишним. Нанесла тушь, помаду того оттенка, что он считает слишком ярким. Каждый взмах кисти, каждое движение было тихим, почти дерзким бунтом. Бунтом против удобства, против предсказуемости, против этой уютной, засасывающей трясины, в которой мы с Сашей так старательно друг друга топим. Когда я вышла из спальни, он поднял на меня взгляд. Взгляд был оценивающим, но... пустым. Как будто он смотрел на новую штору. Хорошо выглядишь, — бросил он в пространство, уже возвращаясь к экрану. Не ты потрясающая, не ого, не тот обжигающий взгляд, от которого когда-то щёки горели. Просто констатация. Хорошо выглядишь. Как мебель, которую вытерли от пыли.
Это было последней каплей. В этот момент во мне что-то щёлкнуло. Не громко. Тише, чем щелчок выключателя. Но тьма вокруг стала другой. Не безопасной, а зовущей. Я вышла на улицу, и холодный воздух обжёг лёгкие. Каждый шаг в этих непрактичных каблуках по асфальту был шагом прочь. Прочь от кухни с немытой посудой, прочь от детских пижамок, разложенных на диване, прочь от его мирного посапывания. Я шла, и сердце колотилось не от страха, а от странного, забытого чувства — предвкушения. Предвкушения неизвестности. Бар встретил меня стеной шума, тепла и чужих голосов. Оля уже махала рукой, её смех был самым громким. Я сделала глубокий вдох, впуская в себя этот новый, пьянящий воздух свободы и безответственности. Ещё один шаг. Ещё один. Просто посмотрю, каково это — снова чувствовать себя молодой. Просто на пару часов. А потом... потом в баре появился Он. И его взгляд, который скользнул по мне, был совсем не пустым. Он был тяжёлым, тёплым, намеренным. Взглядом, который не констатирует, а хочет. И в тишине моего внутреннего бесшумного землетрясения этот взгляд прозвучал как первый раскат грома. Я отвернулась, сделала глоток ледяного коктейля, и мы с Олей засмеялись. Но я уже знала. Путь назад в ту квартиру, к тому спящему на диване мужу, начал стираться, как тротуар под тающим снегом.
Я напилась. Быстрее и больше, чем планировала. Потому что с каждым глотком страх таял, а та самая, затоптанная внутрь, жажда жизни — вырывалась наружу. Мир стал мягким, размытым по краям, и в этой размытости было так легко забыть, кто я. Забыть про маму и жену. Помнить только, что я — женщина. И на меня смотрят так, как не смотрели очень-очень долго. Голова стала тяжёлой, мысли путались. Последнее, что я чётко помню — это смех Оли, уже уходящей куда-то, и Его руку, которая осторожно коснулась моей спины, когда я пошатнулась.
— Тебя проводить? — спросил Его голос, низкий и спокойный. Я что-то невнятное пробормотала в ответ. Согласие? Отказ? Не важно.
Потом — провал. Тёмный, густой как смола. И вот теперь я открываю глаза. Надо мной — чужое, огромное, колючее от звёзд небо. Белая и холодная, как лезвие, луна режет мне лицо своим светом. Слабый, равнодушный ветерок обдувает щёки. Под головой что-то твёрдое и неудобное. Где я? Последние осколки памяти — бар, музыка, Его улыбка — кружатся в голове, не складываясь в картину. Я пытаюсь понять, где нахожусь, но мысль соскальзывает, как по льду. И тут из темноты раздаётся голос. Низкий, знакомый до мурашек.
— О, ты очнулась?
Голос был низким, знакомым. Я медленно, с трудом повернула голову, и силуэт выплыл из темноты. Он. Тот самый, из бара. Он сидел на краю той же скамейки, его глаза, казалось, впитывали лунный свет и отражали его обратно — холодным, оценивающим взглядом. Он смотрел на меня не как на человека, а как на вещь, случайно оказавшуюся в его владении.
— Мы на скамейке в парке. Ты перебрала и отрубилась. Не мог же я оставить тебя там, — его голос был ровным, в нём не было ни капли беспокойства, только констатация факта. — Адрес ты, естественно, не сказала. Пришлось выносить.
Голова раскалывалась, мир плыл и наклонялся. Попытка приподняться вызвала новую волну тошноты и головокружения. Я почувствовала, как моё тело, тяжелое и непослушное, отказывается подчиняться.
— Охх... Извини... — прошептала я, и мой собственный голос показался мне чужим, слабым.
— Не двигайся. Тебе явно не стоит.
Его рука легла на моё плечо, прижимая к твердой поверхности. Прикосновение было неожиданным, властным.
— Ты как? — спросил он, и в его тоне сквозила не забота, а скорее любопытство, словно он наблюдал за интересным экспериментом.
— Да... прости, что втянула тебя в это... — я бормотала, пытаясь собрать мысли в кучу. В памяти всплыл обрывок. — А где... Оля?
Он фыркнул, коротко и сухо.
— Оля? Упёрлась домой, как только закончился последний раунд. Она же всегда так: зажжёт — и в кусты.
— Э-э... после всего, что выпила? — удивилась я, с трудом соображая.
— Ага. С ней любая тусовка — это запой на вылет. Ты, вроде, в курсе.
В его словах была доля правды. Я обвела взглядом парк. Мы были в полном одиночестве. Длинные, тощие тени от фонарей, словно чёрные ножи, резали асфальтовые дорожки. Тишина была гнетущей, нарушаемой лишь далёким гулом города и моим собственным неровным дыханием. Безлюдье вокруг делало его присутствие и его пристальный взгляд ещё более... значимыми. Опасными.
— Тебе уже лучше? — его вопрос прозвучал как формальность.
— Да... вроде, могу встать... — я сделала неуверенную попытку подняться, и моё тело, коварно дрогнув, всё же подчинилось. Ноги были ватными.
Он встал вместе со мной, его тень накрыла меня с головой.
— Пойдёшь со мной? — это не был вопрос. Это была команда, замаскированная под предложение.
Прежде чем я успела что-то ответить, его пальцы сомкнулись вокруг моей кисти — крепко, почти болезненно. Он не взял за руку, он взял в захват. И потянул за собой, вглубь парка, прочь от фонарей, прочь от призрачной безопасности дорожек.
— Куда мы... — начала я, но голос сорвался.
Он шёл быстро, уверенно, словно знал каждую тропинку. Воздух становился гуще, пахло сырой землёй, прелыми листьями и... чем-то ещё. Адреналином. Моим собственным страхом.
— Сюда, — его голос был приглушённым, интимным в этой темноте.
Мы вышли на маленькую поляну, плотно окружённую высокими, чёрными силуэтами деревьев. Луна пробивалась сквозь листву, создавая на земле причудливый, дрожащий узор из света и тьмы.
— Хмм... Думаю, тут достаточно уединённо.
Он остановился и резко развернулся ко мне. В его движениях не осталось и тени той барной небрежности. В них была хищная целеустремлённость. Прежде чем я осознала, что происходит, его руки обхватили меня, прижали к себе так сильно, что у меня перехватило дыхание. А потом его губы грубо налетели на мои. Это не был поцелуй. Это был захват. Губы его были твёрдыми, требовательными, язык немедленно потребовал доступа, настойчиво проталкиваясь в мой рот, заполняя его вкусом алкоголя, мяты и чего-то металлического — власти. Я попыталась отстраниться, но он одной рукой вцепился мне в затылок, не давая оторваться. Поцелуй был долгим, удушающим, лишающим остатков кислорода и воли. Затем, резко разомкнув губы, он толкнул меня. Несильно, но достаточно, чтобы я, пошатнувшись, спиной ударилась о шершавый, холодный ствол старого дуба. Кора впилась в кожу сквозь тонкую ткань блузки.
