Этот спинофф повести «Голая правда», который рассказывает о Наташиной соседке по комнате — Лене. События разворачиваются после откровений 13-й главы «Девичьи секреты».
***
Часть 1. Тени на стекле
Я лежу, уставившись в потолок, будто там висит экран с повторами вечера. Наташка сопит во сне, как котёнок после молока, а я… я вся горю. Внутри — жар, будто мартини не выветрился, а превратился в лаву. Бюстгальтер на ручке двери болтается, как флаг капитуляции перед собственной скукой. Лена, ты всегда была «смелой», — шепчет внутренний голос, ехидный, как Полина. А на деле? Только в четырёх стенах с Серёгой. И то — по расписанию: «Ой, Лен, давай быстрее, завтра контрольная».
Наташкины слова крутятся в голове, как заезженная пластинка:
— Хочу, чтобы вы видели… как он ласкает меня у стены… как я кончаю на его пальцах…
Чёрт, я чуть не задохнулась, когда она это сказала. Представила: её платье задрано, Саша прижимает её к стене, пальцы скользят по мокрой киске, а мы с Полиной стоим в двух шагах, как в порно с VIP-доступом. Мои трусики тогда промокли так, что я боялась встать — вдруг след на стуле останется?
Публично, — думаю я, и слово это бьёт током между ног. Публично. Не в спальне. Не за закрытой дверью. А так, чтобы риск, чтобы взгляды, чтобы кто-то мог увидеть. Серёга бы в обморок упал от одной мысли. «Лен, ты с ума сошла, нас посадят!» — сказал бы он, краснея, как школьник. А я… я вдруг хочу, чтобы посадили. Хочу, чтобы увидели.
Я встаю. Ноги дрожат, как после марафона. Колени подгибаются, пол холодит ступни, но внутри — кипяток. Футболка липнет к телу, как вторая кожа: пот, мартини, возбуждение — всё смешалось в липкую, горячую плёнку. Я хватаюсь за подол дрожащими пальцами, тяну вверх медленно, словно раздеваюсь для невидимого зрителя. Ткань цепляется за соски, тянет их, заставляет встать ещё твёрже. А-а-ах… Я выдыхаю, и футболка летит на пол, как сброшенная маска.
Трусики — долой. Они уже не просто мокрые, они пропитаны, как губка. Я стягиваю их вниз, и они цепляются за бёдра, оставляя влажный след. Ступни выходят из ткани, и я остаюсь голая. В темноте. Совершенно. Кожа покрывается мурашками, воздух общаги холодит, но между ног — печка. Голая. В темноте. Но этого мало. Наташка уже устраивала голые танцы теней, побрила лобок, позировала, как модель в Playboy. Скучно, Лена. Ты — наставница. Ты должна её превзойти… Будь смелее.
Подхожу к зеркалу. Шаг, ещё шаг. Пол скрипит под босыми ногами, и этот звук отдаётся внизу живота. Смотрю на себя. В полутьме видны лишь силуэты: грудь тяжёлая, полная, с тёмными сосками, которые торчат, будто кричат: «Потрогай нас! Сожми! Покрути!» Я поднимаю руку, касаюсь одного — пальцы дрожат, сосок твёрдый, как камень. Провожу по нему ногтем — ах! Ток до клитора. Лобок гладкий — я бреюсь для Серёги, но сейчас это для меня. Для этой новой Лены, которая хочет, чтобы её увидели.
Пальцы скользят по животу, медленно, как по чужому телу. Кожа горячая, живот втягивается от прикосновения. Ниже, ниже… к губкам киски. Мокрая. Как шлюха. О да, Лена, ты мокрая шлюха, которая хочет, чтобы её увидели. Пальцы ныряют в складки, раздвигают их. Я чувствую, как соки текут по пальцам, как клитор пульсирует, набухший, требующий. Ввожу палец — один, медленно, до упора. В тёплый, влажный, обволакивающий тоннель. Второй — рядом, растягивает влагалище. Двигаю медленно, глядя в свои глаза в зеркале. Глаза блестят, губы приоткрыты, дыхание рваное. «Красиво,» — шепчу я своему отражению, и голос хриплый, как после поцелуев.
Но… но этого мало. Это всё ещё моё. Приватное. Как у Наташи в душе, когда она стояла намыленная, с чужой бритвой, и думала: «Если поймают — я грешница». Ты уже грешница, Лена. Но этого мало. Хочешь большего? Хочешь, чтобы не только ты видела? Я выдыхаю, пальцы всё ещё внутри, но уже не двигаются. Хочешь, чтобы мир увидел? Да. Хочу. И не просто «может быть», а прямо сейчас.
Шторы. Они висят, как занавес перед премьерой. Я подхожу к окну — медленно, босиком, чтобы не разбудить Наташку. Пальцы тянутся к ткани. Ты же наставница, Лена. Покажи, как это делается. Рывок — и шторы распахиваются. Лунный свет врывается в комнату, как прожектор на сцене. Двор внизу — тёмный, но не пустой. Огонёк сигареты, силуэты, шорохи. Смотрите. Шоу начинается.
Я отступаю на шаг, чтобы свет падал прямо на меня. Голая. Мокрая. Готовая. Начинаю двигаться — не танец, а что-то медленное, гипнотическое. Руки поднимаются над головой, грудь выгибается, соски твёрдые, как пули. Я поворачиваюсь, показывая спину, попку, раздвигаю ягодицы. Если кто-то в доме напротив не спит — да, смотрите, вот она, Лена без тормозов. Пальцы скользят по бокам, по бёдрам, между ног. Я приседаю, раздвигаю колени, показывая киску лунному свету. Если кто-то смотрит — пусть запомнит.
Лунный луч падает на кровать Наташи. Она во сне раскрылась — одеяло сползло до талии, одна грудь вырвалась на свободу. Округлая, объёмная, сосок розовый, как конфетка. О, детка… Я замираю. Сердце колотится. Ты же хотела, чтобы я видела. Вот я и смотрю.
Я подхожу ближе. Тише. На цыпочках. Останавливаюсь у её кровати. Наташка дышит ровно, губы приоткрыты. Я опускаюсь на корточки рядом. Глаза на уровне её груди. Если проснёшься — не пугайся. Это я. Твоя наставница.
Пальцы сами находят мою киску. Я раздвигаю ноги шире, чтобы свет падал и на неё. Начинаю гладить себя — медленно, глядя на Наташу. Клитор под пальцем, соски как будто накалились. Проснись, Наташ. Увидишь, как я кончаю, глядя на тебя. Я представляю: она открывает глаза, видит меня, голую, мокрую, с пальцами в вагине. «Лена… что ты…» — шепчет она. А я: «Смотри. Это твой вирус. Я заразилась.»
Я ускоряюсь. Пальцы входят глубже, быстрее. Соки текут по бёдрам. Я стону — тихо, но достаточно, чтобы она могла услышать. Проснись… Пожалуйста… Хочу, чтобы ты видела… Лунный свет на её груди, на моём лице, на моих пальцах. Если кто-то в доме напротив смотрит — пусть видит нас обеих.
Я на грани. Глаза не отрываю от Наташи. Ты моя муза, детка. Моя публичная фантазия. Один палец на клиторе, два внутри. Я кусаю губу, чтобы не кричать. Проснись…
Я на корточках у её кровати. Ноги широко раздвинуты, колени дрожат, как струны, натянутые до предела. Пальцы — глубоко, по самые костяшки. Уже три сразу, растягивают меня изнутри. И каждый толчок отдаётся внизу живота тяжёлым, влажным ударом, будто кто-то стучит в дверь моего оргазма. Клитор под большим пальцем — набухший, горячий. Он как будто пульсирует в такт сердцу. И каждый круг пальца по нему — это искра, которая бежит по нервам и заставляет мышцы внутри сжиматься, как кулак.
И тут — вспышка.
Наташка рассказывала шёпотом, краснея до ушей: «Я стояла, Лен… и увидела их. Он взял её сзади, прямо на подоконнике. Она выгнулась, грудь к стеклу, соски тёрлись о холодное… он входил в неё медленно, глубоко… я видела всё. Как он шлёпал по её попке. Как она стонала, прижимаясь лбом к стеклу. Я… я не могла оторвать взгляд. Но потом убежала».
Я тогда хохотала: «Тихоня, ты подглядывающая вуалейристка!» А сама… сама теперь здесь. Только не подглядываю. Я — показываю…
Если Наташка откроет глаза — она увидит не чужую пару. Она увидит меня. Голую. Мокрую. С пальцами в киске, которые входят и выходят с чавкающим, непристойным звуком, будто моя киска сама поёт. Протяни руку — и почувствуешь, как я сжимаюсь вокруг своих же пальцев… Как мои соки стекают по запястью, капают на пол, оставляют тёмные, блестящие пятна. Как я дрожу, глядя на её грудь — идеальную, с розовым соском, который твёрд даже во сне, будто просит: «Потрогай меня».
Но она спит. Мартини — лучшее снотворное. Губы приоткрыты, дыхание тёплое, ровное, и каждый выдох — как лёгкий ветерок на моей коже. Я наклоняюсь так близко, что чувствую её запах — сладкий, девичий, с ноткой мартини и зубной пасты. И он смешивается с моим: резким, животным — секс и пот, как после дикого траха.
Я ускоряюсь. Пальцы — как поршень. Вхожу глубоко, выхожу почти полностью, снова — вхожу. Клитор кручу, щипаю, тяну, и каждый раз — вспышка, как молния, от клитора до сосков, до кончиков пальцев ног. Соки текут ручьём, по ягодицам, по икрам, оставляют липкие дорожки, которые холодят на воздухе. Я стону — не шепчу, а рычу, низко, гортанно, как зверь. Смотри на меня, Наташ. Даже во сне. Чувствуй.
И вдруг — она шевельнулась. Едва заметно. Плечо дрогнуло, грудь поднялась чуть выше, сосок качнулся, как на ветру. Глаза всё ещё закрыты, но тело отозвалось — словно почувствовало мой жар, мой запах, мой стон. Сердце у меня подпрыгнуло: «Увидела? Услышала?» Это как будто зритель в темноте зала кашлянул — и я знаю: я не одна. Но одновременно — страх: «А если проснётся? Если увидит и отвернётся? Или хуже — закричит?» Две эмоции в одном ударе: восторг и ужас. Я замираю на секунду, пальцы внутри, дыхание на нуле.
Но глаза её не открываются. Движение затихает. Сон крепче моего крика.
Но я не могу остановиться на полпути. Пальцы снова приходят в движение, уже не просто толчки, а яростный ритм, будто я трахаю себя чужим членом. Три внутри, большой палец давит на клитор с такой силой, что боль смешивается с удовольствием. Я прижимаюсь лбом к краю её кровати, грудь трётся о простыню, соски горят от трения. Ещё быстрее. Ещё глубже. Я рычу сквозь зубы: «Смотри на меня, Наташ… хоть во сне…»
