I.
В тот раз ответственный соцработник Вера Николаевна Пыхтина спешила, ей надо было застать свою дочь Машу дома одну, пока ее муж Эдик не вернулся с работы. Предстоял серьезный разговор.
Маша на кухне пила чай, подхватилась, приняла у матери пакеты.
- Машка, у меня новый подопечный, - сказала в коридоре мать, разуваясь.
- Ну и что? - Спросила дочь.
- А то, что это наш шанс. Я руки помою, а ты поставь чайник, дело есть.
- Ужинать не будешь? Я блинчиков с мясом напекла.
- Потом, сейчас чаю хочу.
Вскоре чайник залился веселым свистом, дал упругую струю пара. Когда он развеялся, это двое уже сидели за столом, мать говорила, почему - то воровато поглядывая по сторонам:
- У нас Тамарка заболела, ну меня на ее клиентуру и кинули, еще одного пенсионера дали в нагрузку.
- Доплачивать за него будут?
- Да куда они денутся. Не доплатят, из глотки вырву, тут дело о другом: дед - то этот не дед, а чистый клад.
- А что в нем?
- Ну рассуди сама: квартира и, что самое главное, одинокий, я перепроверила.
- А что за квартира?
- Квартира не сказать что бы прямо шик, но две комнаты, санузел раздельный. И в престижном районе, на Соколе. А там каждый метр золотой.
- И?
- А что "и"? Пойдешь к нему вместо меня, скажешь, что подменяешь мать, да тихонечко его и окрутишь. Главное, чтобы он жилплощадь на тебя переписал, а там уж мы управимся.
- Я не пойму, ты что его травить собралась?!
- Зачем травить, никто не говорит про травить. Ты главное свое дельце сделай, бумаги выправь, а там уж я его найду как доехать.
- Это же как - то не по - людски.
Мать поставила чашку, сердито глянула дочери в глаза:
- А это по - людски, что ты тут вроем в однушке душимся? По - людски, что мы с твоим муженьком жопами каждое утро тремся, как рыбы на нересте? А там у вас дети пойдут, и что дальше? А тут такая возможность? Я двадцать лет в соцобеспечении горбачусь, а такого прямого варианта мне еще не выпадало.
- Нет, не хочу.
- Да пойми ты, дурочка, никто его травить не собирается. Там уж совсем трухлявый штрудель, он сам дойдет, а ты его старость и согреешь, а?!
Лукаво подмигнула родительница.
- А если он приставать начнет?
- Ой, не могу, - закатилась Вера Николаевна, - "приставать", ты бы глянула на него, он еле ходит.
- Это что же мне теперь за ним ухаживать придется, мыть его?
- Ну я пока не поняла, кажись он сам моется, но ноги еле таскает.
- Если старик, так это точно жадина и склочник.
- Ну, знаешь, мне с характером его некогда было разбираться. Вот сама и увидишь. Так, с первого раза, вполне себе миролюбивым показался, вдовец с грамотами какими - то, лыбился даже, как идиот. Видать идиот и есть, такого голыми руками надо брать. А квартирку -то подгребем, там может и капиталы сыщутся. Бонус будет!
- А почему ты сама не хочешь? Ты женщина еще вполне себе.
- Я не такая яркая, разгон будет длиньше, а времени нет. Если зазеваемся, там другая охотница заведется.
В двери защелкало. Вернулся Машин муж Эдик.
- Все Машка. Своему пендюху ни гу - гу. А к деду завтра же и отправляйся и оденься по ярче. Брать будем на живца. Адресок я тебе дам.
II.
Маша надавила на кнопку старомодного звонка, измазанного красной краской, услышала за дверью шаркающие шаги. Надавила еще раз.
- Сейчас, сейчас, - закашлялся изнутри старческий голос. - Кому там неймется о сию пору? Кто там?
- Здравствуйте. Я Мария, дочь вашей опекунши Веры Николаевны, подменяю ее.
Загремели замки, в дверном проеме, перечеркнутом цепочкой, обозначился старческий глаз в больных прожилках, он пытливо вращался.
- А ты одна? Никого с собой не привела?
- Одна, с кем мне быть.
- Правда?
- Правда.
- Тада заходи, счас я свет включу.
Дверь отошла, в нос девушки ударила крепкая смесь запахов корвалола, табачного дыма и спирта. Голая лампочка высветила коридор, а в нем лысого и косматого, низкорослого деда в халате.
- Ишь ты, ладная какая! - Разглядывал старик молоденькую гостью на свету, - а что ж мать не пришла. Аль забоялась Петровича?
- Дела у нее.
- А - а.
- Ну, как вы тут? Может продуктов вам купить или лекарства?
- Лекарства, говоришь? А что с них, весь холодильник в лекарствах, а все одно едино дело - могила. Больной я, девка, весь и ноги так крутит, что нету никакого спасу, особливо на холод.
- Я тоже вся больная, - подхватила Маша.
- И что ж у тебя болит? - С иронией раздвинул седые, косматые брови дед.
- Да все: руки - ноги, голова.
- Стал быть, ни на что не гожая?
- Выходит так.
- Понимаю, понимаю.
- Говорите, что вам сделать, да я пойду.
- А ты давай - ка мне ступни разомни, я до этого дела большой охотник.
- Нет, это не входит в наши обязанности.
- А что ж входит в ваши обязанности?
- Что - нибудь приготовить, убрать.
- Свари пельмени тогда, в холодильнике лежат.
Маша сняла верхнюю одежду, бегло осмотрелась, прошла на кухню. Дед приковылял за ней:
- Что ж ты, замужняя баба, аль одинокая?
- Одна я.
- Ага. Такая пригожая, да и одна. Да не обманываешь ли ты Петровича?
- Нет, не обманываю. Говорю же, больная я.
- Что ж тогда пришла. Деда заразить?
- Ага. Вместе болеть будем.
- Ну, давай поболеем, глядишь клин - клином и вышибем. А хозяин ваш где?
- Отец, то есть? Да его и не было никогда. Работал в газете, статьи писал, а с нами не жил. Ходил мимо, делал вид, что меня нет на белом свете.
- Трутень, значит.
- Почему "тутень"? Говорю же, статьи писал.
- Да тутень и есть, а кто ж они еще, писатели эти? Не пашуть, не сеють, а карандаш держать, тут много ума не надо. А ты пойди на завод, да у станка и постой, али вот как я, сорок лет в кочегарке уголек покидай, вот тогда и глянем, кто из нас мужик - работяга.
- А ваша жена где?
- Какая? У меня их пять штук было.
- И где ж они теперь?
- На кладбище все, как одна. Лежат рядком, меня дожидаются.
- А дети - внуки, были?
- Да мож и были, да где они теперь, кто их сосчитает?
- В квартире — то вашей кто — нибудь прописан, кроме вас?
- «В квартире» говоришь? А что тебе с той квартиры, один я. Един, как в поле василёк. Клонюсь под ветром.
- А это что за фото?
- Которое?
- Да вон, на стене.
- Котельная это наша. Воркута, 72 год или 75, уж и не упомнишь.
- А это кто на снимке? Это вы, что ли?
- Где?
- Вон, мужчина лысоватый, неказистый.
- Так то кореш мой лепший Степаныч. Сменщик мой верный. Я угорел, а он меня вынес на воздух. Было дело.
- Душно у вас, накурено, опять угореть можно, давайте проветрим? - Потянулась к форточке Маша, отразившись в стекле грудью.
- Не смей, - прицыкнул на нее дед. - Петровича застудить хочешь?
Маша насупилась.
- Ладно, не злись, стрекоза, - подобрел старик и огладил девкин зад корявой лапой. Надо сказать весьма умело, с прощупом.
- Что вы себе позволяете?! - Вспыхнула та.
III.
- Мам, ты себе как хочешь, но больше к твоему деду я не пойду, - выговаривала Маша вечером матери. - Он руки распускает.
- Что ты мелешь? Он теми руками уж и не ворочает.
- Еще как ворочает!
- А коли ворочает, так нам же и лучше. Быстрее попадется на удочку.
- Да мне - то что делать?
- Будь с ним ласковей. А коли полезет, дерни его за конец разок, он и успокоится. Вот тоже нашла проблему.
- И не такой простой он, как тебе, мама, показалось.
IV.
В следующий Машин визит Петрович сказался дюже больным. Кряхтел на постели, сучил ножками.
- Помираю я, - огорошил он свою опекуншу.
- А что так? - Подняла та бровь.
- В грудях как черти пляшут, сердце заходится.
- Может скорою вызвать?
- Ты моя скорая, коль прикрепили, так и сполняй. Давай, задери одеяло да помассируй мне ступни. С душой помни, оно и отпустит. А иначе недолго мне.
- А ноги у вас чистые?
- Чистые, я их мою ершиком, тут, девка, все как положено. Ты деда не боись.
Петрович сам скинул с себя одеяло, остался в халате и тапках.
- Что ж вы в тапках да на постель?
- Да — к оно когда прихватит не об тапках думаешь, быть бы живу. Вот чудная.
- И хитрец же вы.
- Хитрец, не хитрец, а жизнь доброго дедушки в твоих руках. Действуй давай. Масло в холодильнике мятное, достань, пятки растирать будешь. Мне так приятнее.
Маша не спеша помыла руки, нашла мяту, вернулась в комнату. Какое — то странное, нехорошее предчувствие волновало ее. Страшно гремел холодильник, в трубах гудела вода — промывали систему перед сезоном. Дед лежал, выставив свои огромные, шишкастые ступни, как казалось даже с какой — то гордостью. Тапок на нем уже не было.
Девушка пристроилась у его ног, капнула на ладошку маслом, попробовала втереть ему в желтую, твердую подушку под пальцами.
- Не щекотно?
- Да какой там «щекотно», они уж как деревянные, давай, мни глубже. А то помру.
Маша сроду не занималась такими делами и теперь скорее не массировала, а неумело трогала эти ужасные ноги с неостриженными ороговевшими до камня ногтями во всех местах, к ее удивлению, это не было так мерзко, как она думала. Дед был доволен, как слон. Временами он двигал тазом и противно похихикивал.
- Ишь, рукастая какая.
Тут полы его халата шевельнулись, и мелькнуло что — то узловатое и страшное. Девушка перевела глаза и не поверила сама себе. Тут только она увидела, что тот халат стоит шатром, а из под полы свисают яйца, сморщенные, но огромные с торчащими из них редкими, кривыми и длинными волосьями.
