Свалка — это не окраина. Это пищеварительный тракт города, его слепая, дышащая кишка. Сюда стекает всё, что организм цивилизации не смог переварить: пластиковые оболочки былых желаний, стеклянные осколки протрезвления, ржавые скелеты механизмов, что когда-то служили. И люди. Люди-отбросы, выброшенные за ненадобностью, как бракованные детали. Здесь не работают законы улиц. Здесь своя физика. Гравитация здесь сильнее — она притягивает не к центру земли, а ко дну. Время течёт медленнее, вязко, как сироп из прокисших продуктов, и застывает в вечном после. Воздух — это не смесь газов, а густая суспензия из запахов: сладковатой гнили органики, едкого химического смрада и аммиачного духа тотального распада.
В этом мире Галина была не человеком, а элементом ландшафта. Бесформенной, дышащей грудой, покрытой слоем грязи, как геологической породой. Её история давно стёрлась — сначала из документов, потом из памяти соседей, наконец, из её собственного сознания, вымытого дешёвым спиртом. Она была фактом, а не личностью. Фактом, который можно было обойти, пнуть или просто игнорировать. Она спала в картонной коробке из-под холодильника — в гробнице из упаковки от чужого изобилия. Но даже на дне есть своя иерархия. Даже среди отбросов идёт невидимая борьба за последнюю, самую гнилую корку. Крысы дерутся за объедки. А те, кто ещё помнит, что у них есть руки, а не лапы, отнимают бутылки у тех, кто уже забыл. И была на свалке ещё одна истина: она была не только конечной точкой. Она была ещё и зеркалом. Тем, кто спускался сюда сверху, с освещённых улиц, она показывала не то, что они отвергли, а то, что они таили в себе на самом дне души. Увидеть в этом хаосе можно было только своё собственное отражение, искажённое до полной неузнаваемости, но от этого — только более честное.