Вероника торжествующе потрясла кнутом. Подошла к Олежке, и верхней частью ступни треснула его под подбородок, так, что клацнули зубы и он чуть не прикусил язык. Толканула пяткой в грудь, едва не повалив назад.
- Поздно каяться, сын мой! Согресех ты, многия согресех, теперь епитимью нести придётся! Ты ж у нас сибарит, любитель комфорта. Твоя мамочка тебе мягко постилает, тепло укрывает и укутывает, а ты сейчас вон как неудобно корячишься на земле! Теперь мы твои любящие мамы, и соответственно должны заботиться о тебе, во всём и повсюду, перво-наперво о твоём воспитании! - девок перекорчило от взрыва безудержного смеха. - Присядь-ка лучше на лавочку, отдохни! Вон как тут мягонько да тёпленько! - под дикий хохот и визг вновь разразившихся истерическим смехом девчонок она сделала приглашающий жест рукой, указывая туда, где был особенно толстый слой крапивы. - Ну? Что же вы? Сидайте, пани! Или вам будет удобнее занять горизонтальное положение? Попочкой вверх? Тем лучше! Прошу на лавочку, со всеми удобствами, к которым вы так привыкли! Тем более, все верёвки ещё здесь!
Одуревший от ужаса Олежка лишь подёргивал головой и смотрел на Веронику широко раскрытыми немигающими глазами.
- Так! - выступила вперёд Марина. - Для глухих второй раз обедню не служат, а особо тупым всё очень доходчиво разъясняет плётка! Кстати, наш кнутик ну просто влюбился в его попочку! С каким упоением он танцевал с нею вальс! И чувства у них, я вижу, вполне взаимны, судя по его поведению! Так что - прошу на скамеечку! В известное вам положение! Прошу, прошу! К тому ж потом не помешают ещё десятка три жарких поцелуйчиков розги!
Олежку словно подбросило.
- Я... Я... С-се... Сей-ччас... - подскочив на ноги, он неуклюже завертелся, словно не зная, как следует садиться на скамейку.
Схватив Олежку за плечи, Женька с силой почти что повалила его иссечённой попой на застилку из крапивы.
- Вот так садятся, так! Теперь запомнил?
Олежка взвыл. Не от того, что крапива хватанула его словно огнём - это ощущение было малой капелькой рядом с тем, какой болью рвануло когда он сел на свои избитые, превращённые в какой-то ужасный антрекот ягодицы. К которым невозможно было прикоснуться и пальцем. Он несколько сдвинулся вперёд чтобы крапива не касалась задней части яичек и не жгла впридачу и бёдра.
- Ого-го! Лавка есть, да нечем сесть! Хорошо попало! Как тебе, дорогуша? Надеюсь, урок хорошо усвоился? Пошёл тебе на пользу? Это только на сегодня, и очень скоро мы снова увидим тебя на этой лавочке! - вместе с Вероникой Женька схватила Олежку за волосы и за руку, каждая со своей стороны, и обе они начали раскачивать его из стороны в сторону, крутить вправо-влево, катая и вертя попой по крапиве.
- Разомнись, разомнись, а то весь занемел! Ать-два! Хер налево, жопа вправо, раз-два, раз-два! - приседая от смеха, вопили девки. - А то смотри, ещё впридачу усадим тебя драной жопой на мокрую соль!
Чтобы как-то скоротать своё бездействие, Лиза зачем-то стала осматривать торцы брёвен на срубе бани.
- Чего это тебя там заинтересовало? - окликнула её Лера.
- Да так... Смотрю... Сравниваю, так ли, как и у нас. Точно так же! Видишь ли, бревно кладут в сруб наружу той стороной, которой в своё время дерево росло на север, "северной" стороной бревна. Там годовые кольца ближе друг к другу, а значит и плотнее древесина.
- А... Ну, так и у нас строили профессионалы!
Лера, видя что все забавы уже закончились, Олежка хорошо слушается, и её присутствие не требуется, заспешила к гаражу. Марина, накинув банный халат, пошла с нею чтобы затем запереть ворота.
Пронизанный косыми лучами солнца столб пыли от только что проехавшей по дороге какой-то машины, подхваченный порывом ветра, заклубился в проёме ворот непроницаемым облаком. Лера вывернула на дорогу, а Марина, отплёвываясь от пылищи, закрыла ворота на ключ. После чего присоединилась к подругам. Обхватив Олежку за пояс и за грудь, она стала впридачу к раскачиваниям таскать его попой по крапиве и вдоль, и поперёк скамейки.
Он уже изнемогал. В глазах плыли жёлтые и красные "бублики", и словно уносились куда-то вдаль одна за другой огненные звёзды неправильных форм. Но и его мучительницы заметно устали. Наконец они, приподняв Олежку со скамейки, швырнули его лицом в землю.
- Не забыл, що робить треба? - Женька пихнула Олежку в ухо ногой.
Он приподнялся на колени. По всему телу резанула немыслимая боль. Каждое движение, даже небольшое напряжение любого мускула вызывало эту боль - и снаружи, на коже, и в мышцах, на большую глубину и на большом расстоянии от этого места напряжения. С криком он упал на живот, и попытался подползти к обломкам розог.
Нагнувшись, Женька пощекотала двумя пальцами Олежку по носу.
- Уй-ю-юй! Это кто тут у нас? Умирающий цыплёночек? Или мёртвая ящерка? А может, ящерка, притворяющаяся мёртвой? Что-то наша принцесса в последнее время стала больно нежной! Не угодно ли вашему высочеству возлечь на перину? - она протянула руку, указывая на скамью.
Вероника, подобрав лежавшую неподалёку плеть, и похлопывая ею по ладони, стала медленно, вразвалочку, приближаться к Олежке.
Тот рванулся, через затмевающую глаза боль со стонами и вскриками поднялся на карачки. Девки, аплодируя, опять присели от смеха.
- Не мог, не мог, а появилась плётка - всё замог!
- Это ж надо, такая великая сила убеждения в наших "инструментах"!
- Умирающего оживляет! Прям волшебная сила убеждения!
- Уверена, даже вылечит любой запор!
- Это как же так?
- Потому что он от страха тут же сменится на свою противоположность - понос!
- Усадить бы его действительно на соль, за притворство и лень! А потом - коленями на горох или на гречиху. И затем - коленями на соль!
- Э, это он слишком долго будет отдыхать! Чересчур царский подарок получается!
Дёргаясь из стороны в сторону, втянув голову в плечи и с испугом поглядывая на девчонок, только что не крича от боли при каждом движении, он стал собирать с земли ломанные прутья, благо их было совсем немного. Хоть Вероника и сочла, что делает он чересчур медленно.
- Двигает руками словно дряхлый инвалид! Да ползает как мандавошка по мокрой пизде! Будет тут собирать по одной щепочке! - она не удержалась чтобы не огреть Олежку по бёдрам. Он с криком похватал с земли последние, самые мелкие ошмётки, мученически завывая поднялся на ноги, и кинулся было в сторону компостных ящиков.
Прыгнув следом, Вероника ловко взмахнула плетью так, что она обвилась вокруг Олежкиной ноги. Резкий рывок - и он полетел на землю, роняя свою ношу.
- Исключительная тупица! Уродится же такой идиот! - девушка схватила его за волосы и принялась мотать ему голову из стороны в сторону. - В твоём горшке хоть что-то держится? Куда следует уносить прутья? Прутья, именно прутья? - она с силой ткнула его лицом в землю. - Не слышно ответа! - и плётка несколько раз ошпарила Олежку по бёдрам.
- Я... Д-ддумал... Гос-пожа Вероника... - от ужаса язык у него еле выговаривал слова.
- Что ты там лопочешь? Не слышу! Ты понял вопрос? Куда надо нести ломанные прутья?
- Не... Н-не... Н-нне знаа...
Рванув Олежку за ошейник, Вероника тут же швырнула его оземь.
- Это нечто немыслимое! Его гнилая чурка - она постучала рукоятью плети Олежке по голове - совершенно не соображает и не помнит самого элементарного! - плеть ожгла ему плечи. - Ну, сейчас-то хоть что-то вспомнилось? Или ещё разогреть соображение? В печку надо нести, бросить в печку! А где здесь печка в самом ближайшем месте? Или не сообразить? Баня - вот она, под носом! И там есть печка! Хоть что-то понял, кукла соломенная? - она хлёстко прошлась вдоль его спины. - Собирай всё заново! - и как только он поднялся на колени, она схватила Олежку за волосы и с каким-то остервенением стала размашисто рвать во все стороны. От каждого рывка он чуть не падал, но следующий рывок как раз и не давал ему упасть.
- Олух! Вот олух! Откуда взялся такой олух?!... - словно заведённая, приговаривала Вероника.
Подошедшая Женька сделала вид что к чему-то прислушивается.
- Похоже, у него в его горшке какая-то жидкость. Вроде там что-то плещется и булькает! - произнесла она, хихикая.
- Если и жидкость, то наверняка тормозная! - рассмеялась ей в тон Марина. - И то с половину сосуда!
- Да какая жидкость только и может быть в ночном горшке? - выкрикнула Вероника, продолжая трепать Олежку. - Только разве моча, да и та ослиная! Или козья!
Наконец она врезала ему подзатыльник.
- Живее поворачивайся! Кажется, на месте сейчас прибью этого осла! - топнула ногой девушка. - Вертись швыдче, колода с кишками!
- Получается какое-то логическое несоответствие, - начала шутить над подругой Марина. - Как в ночном горшке может оказаться ослиная или козья моча? Ни те, ни другие в горшок не ссат. Здесь ты уж ляпнула как в лужу, от помутнённой злобой головы! - намёком дала ей понять Марина, что она уже совершенно догадалась и ей полностью понятна и эта злость Вероники к Олежке, и почему та почаще старается выставить его перед подругами совершенным идиотом, не стоящим внимания - чтобы те махнули рукой, отвратились от Олежки как от совершенно ненужного "питомца", и самой забрать его в качестве "жены", в единоличное пользование. Поскольку в ином случае шансов у Вероники не было никаких.
- "Сама понимаешь, что здесь-то тебе - дуля!" - мысленно усмехнулась Марина. Уж она-то в нужный момент постарается не прозевать, и, "если звёзды сойдутся в начертанный свыше знак", то она уведёт к себе этот "приз"!
Тем временем Олежка, под жалящими ударами плети, заскочил в остывающую баню; отворил печку, где множеством красных глаз ещё мерцала догорающая зола, и запихнул туда весь мусор. Точно так же, насколько хватало сил, уже на четвереньках подскочил к скамейке, с каким-то даже облегчением в душе сгрёб с неё всю перемятую крапиву - уж теперь его не уложат на эту подстилку! - и помчался к компостным ящикам.
