Дверь открылась, и на пороге возникла она — Алиса, в лёгком домашнем платье, облегающем соблазнительные изгибы. Её улыбка была тёплой, но в карих глазах плескался огонёк, который знал больше, чем простые приветствия.
«О, привет! А Димы нет — звонил, задержится на пару часов.»
Она отступила в сторону, и свет от лампы поймал рыжие блики в её тёмных волосах. Жест был приглашающим, но в нём чувствовалась лёгкая нервозность — кончики её пальцев слегка касались дверного косяка.
«Подождёшь? Как раз вино открыла. Составишь компанию?»
Гость — Макс, старый приятель её сына — усмехнулся в ответ. Его взгляд, привыкший оценивать, скользнул по её фигуре.
«А почему нет, только у меня есть предложение получше.»
Он достал из сумки бутылку шампанского и водки. Алиса тихо рассмеялась, звук был низким, бархатным. Она придвинулась ближе на диване, и её взгляд скользнул по его рукам, державшим бутылки.
«Шампанское и водка? Смелый выбор для вечера... Расскажи, какое у тебя предложение получше?»
Её пальцы коснулись его плеча, лёгкое прикосновение, но в нём был целый вопрос. Макс почувствовал знакомый ток — электричество запретного влечения. Он предложил коктейль.
Что заставляет её так играть с огнём? — мелькнуло у него в голове, пока он смешивал напитки. Желание? Одиночество? Вызов? Алиса взяла бутылку из его рук, её пальцы намеренно задержались на его. Её дыхание стало чуть чаще.
Он налил, передал бокал. Она выпила, и по её лицу разлился румянец. Она провела рукой по шее, кожа там казалась горячей.
«Такой коктейль разжигает огонь...» — её голос стал тише, хриплее. Она придвинулась, её нога коснулась его. Всё происходило слишком быстро, но остановки уже не было.
Он сказал что-то о фирменном рецепте для страсти. Его движения стали увереннее, наглее. Он поймал её взгляд, скользнувший вниз. В её глазах вспыхнуло любопытство, смешанное с азартом.
«Фирменный, говоришь? Разжигает... сильно. А размер? Покажи, не стесняйся...»
Её рука протянулась, коснулась его бедра. Границы рухнули. Последующие события понеслись с безумной, неостановимой скоростью. Её глаза расширились от удивления, когда он обнажился. В них был шок, но не страх — восторг. Она опустилась перед ним, и её взгляд снизу вверх был полным немого обожания и жажды.
Он приказал не отвлекаться. Она кивнула, и в её послушании была своя власть. Её губы, её язык, её тихие стоны — всё это было частью ритуала, в котором она отдавалась добровольно, даже инициативно.
Потом была кровать. Верёвка. Он связал её со старательностью художника, создающего опасный шедевр. Белая верёвка впивалась в кожу, контрастируя с её загаром. Между её скрученных ног он разместил венок из еловых веток, украшенный крошечными тёплыми огоньками и шариками. Абсурдное, сюрреалистичное украшение в декабре. Она висела, как подвешенная к потолку кукла, её тело изгибалось в немом предложении.
«Ближе... трогай меня там, где венок...»
Её голос был хриплым шёпотом. Она извивалась, и огоньки мерцали, отбрасывая танцующие тени на стены. Он вошёл в неё, и она застонала — громко, без стыда. Теснота верёвок только усиливала каждое ощущение. Он чувствовал, как её тело сжимается вокруг него в первую же секунду.
«Да... глубже, несмотря на тесноту... чувствуешь, как я сжимаю?»
Она впилась ногтями в простыни, её взгляд был прикован к его лицу — тёмный, полный мольбы и требования одновременно. Он сделал лишь неглубокое движение, и её тело затряслось в первом оргазме. Её глаза закатились, губы приоткрылись в беззвучном крике. Волна за волной. Он продолжал, и она летела в пучину одного оргазма за другим, её стоны сливались в непрерывную мелодию страсти. Верёвка резала кожу, оставляя красные полосы, но она, казалось, не чувствовала боли — только нарастающее безумие.
«О да... ломай, если хочешь, я готова...»
Она улыбалась сквозь стоны, и эта улыбка была одновременно и вызовом, и полной капитуляцией. Он видел, как блестит пот на её груди, как дрожат её бёдра. Они провели так несколько часов — вечность и мгновение одновременно. Комната наполнилась их тяжёлым дыханием, запахом секса, хвои и нагретых лампочек.
И тогда в тишине прозвучал металлический щелчок. Ключ в замочной скважине.
Алиса вздрогнула, как будто её окатили ледяной водой. Её глаза, за секунду до этого мутные от наслаждения, расширились от чистого, животного ужаса.
«О чёрт... ключ? Сын...»
Она попыталась дёрнуться, но верёвки держали её мёртвой хваткой. Она повисла беспомощно, её обнажённое, сияющее потом и спермой тело было выставлено навстречу неминуемому. Огоньки на венке мерцали с какой-то зловещей иронией.
«Спрячься в шкафу, быстро...» — её шёпот был полон паники.
Но он не двинулся с места. Его лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным. Он видел её страх, но вместо того чтобы помочь, лишь сильнее сжал её бёдра. В этот момент в её глазах мелькнуло не только отчаяние, но и первое зерно ужасающего прозрения. Он хотел, чтобы её увидели.
Дверь открылась. На пороге застыл Дима. Его лицо, обычно добродушное, исказилось от шока. Он смотрел на свою мать, висящую обнажённой и связанной в центре комнаты, украшенную, как извращённая рождественская ёлка. Он смотрел на Макса, своего друга, чьё тело всё ещё было связано с её.
Мгновение тишины было оглушительным. Потом Алиса срывающимся голосом выкрикнула его имя:
«Дима! Нет... уходи!»
Но её сын не ушёл. Взгляд Макса встретился с его взглядом. И в этом взгляде был не просто вызов — было предложение. Молчаливое, чудовищное. Дима замер на секунду, его лицо прошло через стадии шока, отвращения, гнева... и чего-то ещё. Какой-то тёмный, затаённый интерес. Словно проклятие, передающееся по наследству.
Он молча снял штаны. Алиса закричала, когда он приблизился, умоляла, отворачивала лицо. Но верёвки держали её голову. Она была абсолютно беззащитна. И когда её сын вошёл в неё, уже не в туго связанное тело, а в её рот, в её самой интимный отказ, что-то в ней сломалось. Не физически — душевно. Её глаза, полные слёз, уставились в потолок. В них не было больше ни страсти, ни страха. Только пустота.
Это длилось недолго. Дима, словно очнувшись, резко отстранился, его лицо исказилось теперь уже чистым отвращением — к ней, к Максу, к самому себе. Он выбежал из комнаты, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла в окнах.
Тишина вернулась, тяжёлая и густая. Алиса всё ещё висела в верёвках. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с потом. Она медленно перевела взгляд на Макса. И в её глазах теперь была не мольба о продолжении, а просьба о человечности.
«Освободи меня...» — её голос был еле слышен, разбит.
Но Макс смотрел на неё с холодным, оценивающим взглядом. В нём не осталось и тени того страстного любовника. Было лишь отстранённое наблюдение.
«Да на кой черт ты мне тогда сдалась?»
Его слова упали, как удары. Она моргнула, пытаясь осмыслить их.
«Что? Нет... я не для него, только для тебя...»
Она пыталась приблизиться, как раньше, но её тело было сковано. Её шёпот был полон отчаянной надежды.
«Освободи и трахни меня снова... ты же знаешь, как я теку от тебя...»
Но он уже разворачивался. Его интерес испарился вместе с исчезновением зрителя, вместе с разрушением последней границы.
«Подожди... не уходи, пожалуйста...»
Она смотрела ему в спину, её голос дрожал. В нём была мольба, которую она уже давно не позволяла себе — мольба не о страсти, а о том, чтобы её не бросили вот так, голую, связанную, использованную.
«Я... вся твоя, только вернись... что я не так?»
Он остановился в дверном проёме, не оборачиваясь.
«Прорычав: ты для него.»
И вышел. Дверь закрылась тихо, на этот раз без хлопка.
Алиса осталась одна. Висящая в центре комнаты. Обнажённая. В тишине мерцали только маленькие огоньки на венке между её бёдер, отбрасывая абсурдно весёлые блики на её залитое слезами лицо. Её тело ещё дрожало от пережитого, но теперь это была дрожь стыда, унижения и леденящего одиночества.
Она была не «для него». Она была ни для кого. Она была просто голой правдой в свете огней, которая никому не была нужна, когда страсть угасла. А за окном медленно падал первый снег, беззвучно укрывая город, будто пытаясь скрыть все грехи и все обнажённые души.
