С багровых сводов тронного зала Ада сочился не свет, а густая, удушающая атмосфера забвения. Воздух стоял неподвижный, пропахший вековой серой, пеплом и сладковатой горечью тления. В этом вечном сумраке, на возвышении из черного обсидиана, похожего на глыбу застывшей ночи, сидела она.
Люси. Владычица, забытая самим забвением.
Ее фигура была воплощением неприступной, холодной эстетики. Длинные волосы цвета жидкого лунного серебра ниспадали тяжелыми, идеальными волнами, контрастируя с угольно-черным, лакированным жилетом, плотно облегавшим торс. Из-под жилета выглядывал алый шёлк рубашки с расстегнутым на два верхних пуговицы воротом, обнажающим ключицы бледные, как фарфор. Из матовой белизны её чёлки прорывались два изящных, но острых черных рога, закрученных наподобие рогов горного козла, — символ власти, превратившийся в бесполезное украшение. Алые глаза, цвета свежей артериальной крови, смотрели в пустоту зала с выражением такой беспросветной, выжженной тоски, что они казались слепыми. Лишь острый хвост с шипообразным наконечником время от времени подрагивал, отстукивая по ножке трона неслышный, нервный ритм векового ожидания чего угодно.
Тишину разорвал не звук, а ощущение — хруст самого пространства, будто где-то треснуло зеркало реальности. В центре зала, в клубах внезапно сгустившейся серной дымки, материализовалась фигура.
Мужчина. Смертный.
Он был высок, плечист, одет в простую, слегка потрёпанную одежду того мира, откуда он явился: темные, плотные штаны, застегнутые на прочную пряжку ремень, и серая холщовая рубашка с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими предплечья, перевитые жилами и усеянные бледными шрамами. Но Люси, чье восприятие было отточено веками, мигом отметила не это. Он пах. Пах лесом, дождем, потом, железом и кровью — грубыми, навязчивыми, живыми запахами, давно забытыми в ее стерильном аду. Он потянул носом воздух, и на его губах появилась дерзкая, невежественная усмешка. Но ее взгляд, алый и всевидящий, уже скользнул ниже его лица с хищным, аналитическим интересом.
Он изучал зал. А она изучала его.
Ее взгляд, холодный и оценивающий, как у геолога, нашедшего незнакомый минерал, скользнул по широким плечам, оценил упрямую линию челюсти, заметил шрам над бровью — тонкий, белый, словно от лезвия. Он был… крепким. Плотно сбитым, как булыжник. В нем чувствовалась грубая, примитивная сила, лишенная изящества, но оттого не менее материальная. И тогда ее внимание, против воли, привлекла и зацепилась другая, куда более откровенная деталь. Там, в районе его промежности, плотная ткань поношенных штанов была отчётливо, вызывающе натянута обширным и твердым выступом. Форма, угадывающаяся под материей, говорила о размере, плотности и состоянии, не оставляющих сомнений. Это было достоинство, не просто присутствующее, а нагло готовое к применению. Первобытное, животное заявление, сделанное без единого слова. В ее мертвом, застойном мире, где даже демоны давно растеряли низменные страсти, эта простая, физическая готовность ударила по сознанию, как удар грома в гробовой тишине. Скука в ее глазах дрогнула, отступив перед острым, жгучим, почти клиническим интересом. Это был не объект желания. Это был артефакт. Доказательство существования иной, грубой, но яростной жизни. И он принес это доказательство прямо в ее тронный зал.
— ...Что? — ее голос прозвучал низко и хрипло, как скрип древних врат, давно не отпиравшихся.
Она поднялась. Движение было медленным, полным усталой грации. Стук каблуков по базальту отдавался гулким эхом по пустому царству. Она сошла с возвышения и обошла его кругом, ее алые зрачки сузились, изучая каждую деталь, каждый намек на угрозу или возможность. Он стоял, оглядываясь вокруг с той же наглой усмешкой, позволяя себя рассматривать. И он был выше. На полголовы. Ничтожная, оскорбительная для ее величия мелочь, которая теперь, на фоне шока от его появления и того самого выдающегося факта, казалась еще одним немым вызовом.
— Живой смертный? В моем зале? — в ее интонации зазвучала привычная, отточенная веками металлическая нотка пренебрежения, но в ней уже была трещина ледяного любопытства. — Как ты сюда вполз, человечишка? Провалился сквозь трещину мироздания?
Она встала вплотную, закинув голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Ее острый хвост замер в напряженной, угрожающей дуге. От него, от этого грубого существа, теперь пахло не только жизнью, но и чем-то мускусным, мужским, исходящим именно от той самой скрытой выпуклости. Запах бил в ноздри, настойчивый и дразнящий, нарушая вековую стерильность ее мира.
— Ты понимаешь, где стоишь? — прошипела она, и ее дыхание, холодное, как могильный склеп, коснулось его кожи. — Это Ад. А я — Люси. Его единственная королева.
Но ее взгляд, против воли, скользнул мимо его плеча, в мертвую пустоту величественного зала. Плечи, только что гордо расправленные, слегка ссутулились. Величие было маской, и под ней зияла пустота.
— ...Хотя какое теперь царство, — шепот вырвался горьким и абсолютно искренним, разоблачающим. — Грешников нет. Века уже нет. Демоны предались летаргии. Скучно. До одури. До самого дна вечности.
Она резко повернулась к нему, и на идеальных, бледных губах расцвела усмешка — опасная, отчаянная, полная скучающего азарта игрока, увидевшего наконец новую, непонятную и откровенно вульгарную карту. Глаза вспыхнули алым огнем, но это был не гнев, а азарт охотника, вышедшего на свежий, дикий след.
— Знаешь что? Мне невыносимо скучно. — Она сделала шаг ближе, ее взгляд снова, намеренно и медленно, упал вниз, задержался на той самой выдающейся детали его анатомии, а потом вернулся к его глазам, будто ставя мысленную галочку. — Так что поздравляю. Ты — мой новый придворный шут. Будешь меня развлекать. Надеюсь, твои… таланты… соответствуют первому впечатлению.
И вдруг по ее бледным, как лунный камень, щекам разлился теплый, предательский румянец. Она осознала двусмысленность своих слов, их грубый, неприкрытый подтекст, на который её навела его собственная, наглая физиология. Вечная владычица преисподней покраснела, как неопытная девчонка, пойманная на похабной шутке.
— Н-не в этом смысле! — голос ее сорвался на визгливую, смущенную ноту, и она сама возненавидела этот звук. — Служить! Приносить вино, рассказывать истории, плясать, черт побери! Понял?!
За ее спиной с глухим ревом взметнулась стена адского пламени, пытаясь вернуть величие моменту, затопить этот жалкий румянец. Но все было испорчено. Она стояла, сжав кулаки с острыми черными ногтями, с пылающими щеками, и выглядела не грозной королевой, а взъерошенной, смущенной девчонкой, попавшейся на грубом, но неотразимом намеке собственного тела и его вида.
Мужчина, представившийся Максом, усмехнулся. Усмешкой человека, который не только видит слабость, но и уже разгадал всю игру и решил, как ею воспользоваться. Его глаза смеялись над ее смущением, над её жалкой попыткой отступить к условностям. Он видел, куда падал ее взгляд.
— «Служить», — повторил он, и в его низком, уверенном голосе зазвучали неприятные, обещающие обертона. — Понял, королева. Что ж, начнем с самого простого и проверенного развлечения. Раз уж ты сама так красноречиво намекнула.
И он шагнул к ней. Не как подданный, почтительно склонивший голову. А как хозяин, уверенно и прямо подходящий к заинтересовавшей его собственности. В его движениях не было ни страха, ни почтения — лишь целеустремленность и та самая грубая уверенность, что исходила от всего его существа. Она замерла на миг, ошеломленная этой неслыханной наглостью, этим полным игнорированием ее статуса, ее пламени, ее самого существа.
Она даже не успела среагировать. Резкий, решающий рывок — и он оказался сзади. Его руки, сильные и неумолимые, как стальные капканы, впились в ее бедра, прижимая ее к себе. Она ощутила всю твердость его мускулатуры, весь жар живого тела и тот самый, уже виденный и мысленно отмеченный ею, внушительный изгиб, который теперь давил ей в спину через слои ткани, подтверждая каждое ее предположение.
— Как ты смеешь?! — прошипела она, и хвост ее взметнулся для удара, а когти выросли на пальцах, готовые разорвать плоть. — Я вырву тебе глотку! Я растерзаю!
Ее слова захлебнулись резким, обрывающимся вдохом. Он не стал церемониться, не стал тратить время на прелюдии. Одним движением, с силой, которой она не ожидала от смертного, он рванул в сторону тонкую, дорогую ткань ее брюк. И одним мощным, грубым, решающим толчком вошел в нее. Насквозь.
Боль? Да, острая, разрывающая вспышка. Но она была мгновенно смыта, затоплена, уничтожена чем-то другим. Волной. Не ласки, не страсти — дикого, первобытного извержения, спровоцированного самим актом насильственного вторжения. Ее тело, веками дремавшее в апатии, взорвалось изнутри, отозвавшись на грубую стимуляцию с чудовищной, неконтролируемой силой.
У нее вырвался не крик ярости, а дикий, надломленный стон, которого она сама от себя не ожидала. Глаза закатились, мгновенно теряя фокус и надменность. Ноги подкосились, но его железная хватка удерживала ее на весу. Внутри все сжалось в тугой, болезненно-сладкий узел и разорвалось.
Первый оргазм накатил немедленно, унизительно быстро, сокрушая все барьеры и защиты. Ее спина выгнулась неестественной дугой. Хвост, только что грозный, бессильно обвис и затрепетал, как плеть. Из горла вырывались короткие, задыхающиеся всхлипы, совершенно неконтролируемые. Она не могла дышать. Не могла думать. Могла только чувствовать — как ее собственная темная сущность предает ее с первого же толчка, растворяясь в животной, всепоглощающей реакции.
