Задолго до того, как вино окрасило дно бокалов в густой рубиновый цвет, в гостиной уже висело невысказанное. Это был обычный пятничный ужин втроём, ритуал, начавшийся с лёгкой дружбы, а теперь пропитанный тихим, щемящим напряжением. Маша, его жена, говорила громко и уверенно — о работе, о планах на ремонт, о новых знакомых, чьи имена тут же улетучивались из памяти Саши. Её жесты были широкими, её смех — немного слишком звонким, будто она пыталась заполнить собой всё пространство комнаты, включая те пустоты, что зияли между ними уже несколько месяцев.
Настя, в отличие от неё, была тихой водой. Она сидела, откинувшись на спинку стула, слушая, кивая, изредка вставляя лаконичные, точные реплики, от которых Маша заливалась новым смехом. Но её глаза — зелёные, с ленивыми золотыми искорками — часто встречались со взглядом Саши через стол. И в этих взглядах не было дружеской теплоты. В них была спокойная, изучающая глубина. Она смотрела на него так, будто видела не "Сашу, мужа Маши", а кого-то другого. Кого-то, кто спрятан внутри. И каждый раз, встречая этот взгляд, он чувствовал странный укол — смесь вины и возбуждения. Он помнил, как их пальцы случайно соприкоснулись, когда он передавал ей салатницу. Помнил, как она наклонилась и вырез её платья на мгновение открыл ему вид на ту самую ложбинку между грудями, о которой он потом, в одиночестве, думал со жгучим стыдом. Помнил запах её духов — не сладкий и навязчивый, как у Маши, а прохладный, древесный, с оттенком кожи. Он впитывал эти мимолётности, как осуждённый — последние впечатления перед казнью.
Маша, казалось, ничего не замечала. Или делала вид. Её монолог тек ровно, но в её глазах, когда они скользили по Насте, а затем по нему, иногда мелькало что-то острое, оценивающее. Может, не ревность. Скорее — проверка. Проверка границ её собственной территории. Она наливала Насте ещё вина, шутливо называя её "своей единственной отдушиной в этом мире карьеристов", и её рука лежала на руке подруги чуть дольше, чем нужно. Саша видел это. И видел, как Настя улыбалась в ответ, но её взгляд снова находил его. В этой треугольной динамике было что-то удушающее и порочное. Маша, демонстрирующая свою близость с Настей, будто выставляла напоказ драгоценность, не подозревая, что её муж уже мысленно крадёт эту драгоценность, разглядывая каждую грань.
К концу ужина напряжение кристаллизовалось. Слова иссякли. Остался только синий свет телевизора, тихий звон бокалов и тяжёлое, сладкое бремя не случившегося. Настя, которая всегда оставалась у них с ночевкой переоделась в пижаму перед сном. Маша, осушив свой бокал, махнула рукой и откинулась в кресло, её энергия иссякла, сменившись внезапной, винной усталостью. Глаза её закрылись. Дыхание стало глубоким и ровным. Она отбыла в царство снов, оставив их вдвоём на берегу бодрствующего мира. Тепло от тела Насти, закутанного в мягкую, тёмно-бордовую пижаму из какого-то струящегося материала, достигало его ноги, словно невидимое излучение. Пижама была уютной, домашней, но её покрой – чёртово искушение. Она облегала каждую выпуклость, каждую вогнутость, а глубокий V-вырез кофточки намекал на пышные, тяжёлые формы, скрытые под тонким слоем хлопка и кружева.
Настя потянулась. Плавное, кошачье движение, заставившее ткань пижамной кофточки натянуться на её груди, а затем оттянуться от тела. На мгновение пижама задралась, обнажив узкую полоску невероятно бледной, почти фарфоровой кожи её живота, тень пупка и начало мягкого изгиба, уходящего под резинку штанов. Саша замер, его взгляд, блуждавший до этого по экрану, приковался к этому участку плоти. Он чувствовал, как кровь с гулким стуком ударила в виски, а затем ринулась вниз, к паху, вызывая немедленное, мучительное и неумолимое напряжение. Она поймала его взгляд. Не ускорила движение, не прикрылась. Наоборот, её движение замедлилось, стало нарочитым. Её зелёные глаза, казавшиеся в полумраке почти чёрными, встретились с его перекошенным внутренней борьбой взором. Она не отводила глаз, лишь слегка, почти незаметно, закусила свою полную, не накрашенную нижнюю губу, отчего на ней появилась белая полоска от зубов, тут же снова заполненная кровью. Это был ни вопрос, ни укор. Это был вызов. Тихий, но абсолютно чёткий.
– Тише... – прошептала она, и её шёпот был таким тихим, что он скорее угадал его по движению губ, чем услышал. Её взгляд скользнул к креслу. – Смотри, Маша спит.
Саша сглотнул ком, внезапно вставший в горле. Он кивнул, заставив себя тоже перевести взгляд на свою жену. Маша спала, её голова была запрокинута на высокую спинку кресла, рот приоткрыт, одна рука безвольно свисала, пальцы почти касались пола. Она выглядела беззащитной и очень далёкой.
– Да... – его голос прозвучал хрипло, и он прочистил горло, стараясь говорить так же тихо. – Она устала.
Настя не ответила. Вместо этого она совершила то, на что у Саши не хватило бы смелости даже в мыслях. Она переместилась. Медленно, плавно, как будто ей просто неудобно сидеть. Теперь не только их колени соприкасались. Мягкая, упругая линия её бедра, через тонкую ткань пижамных штанов, прижалась к его ноге в джинсах. Тепло, исходящее от неё, было почти осязаемым, живым. Оно жгло его кожу сквозь ткань.
– А ты? – снова зашептала она, повернув к нему лицо. Её дыхание, пахнущее мятой и тем же вином, коснулось его щеки. – Не устал?
Саша сделал глоток воды из своего стакана. Лёд уже растаял, вода была тёплой, но он чувствовал, как она обжигает ему горло, словно раскалённый металл.
– Нет, – выдавил он, и его голос снова дрогнул, выдав всё внутреннее смятение. – Совсем нет.
Они снова замолчали, уставившись на телевизор, где герои целовались под дождём. Их собственные руки лежали на диване. Сначала мизинцы. Случайное, мимолётное прикосновение, которое должно было закончиться мгновенным отдергиванием. Но оно не закончилось. Кожа к коже. Прохладная и тёплая. Затем Настя, не глядя на него, изучая свои собственные ногти, медленно, с убийственным спокойствием, положила свою ладонь поверх его кисти. Её пальцы были длинными, тонкими, с аккуратным маникюром. Она не сжимала, не гладила. Она просто покрыла его руку своей, заявив права. Спустя мучительную, долгую секунду, в течение которой Саша перестал дышать, он перевернул свою ладонь. Его пальцы, неуклюжие и дрожащие, вплелись в её пальцы, сомкнулись, сжали. В его ушах зазвенело. Сердце колотилось где-то в горле, угрожая вырваться наружу. Он слышал, как её дыхание тоже участилось, стало чуть более прерывистым. Грудь под пижамой заметно вздымалась и опадала.
Они сидели так, притворяясь зрителями немого кино, их соединённые руки были скрыты от мира. Каждый шорох – посапывание Маши, звук за окном – заставлял их вздрагивать, сжимать пальцы сильнее, замирать в ожидании разоблачения, которое не наступало. Адреналин смешивался с вожделением, создавая гремучий, опьяняющий коктейль.
– Жарко как-то... – произнесла Настя уже через несколько минут, и её голос звучал немного сипло. Она не отпускала его руку, а другой, свободной, потянулась к воротнику своей пижамной кофточки. Большой палец и указательный нашли первую пуговицу. Медленно, с едва слышным шуршанием ткани, она расстегнула её. Потом вторую. Полотнище кофточки разошлось, открыв взгляду Саши гораздо больше, чем он смел надеяться. Не просто ложбинку. Он увидел край кружевного бюстгальтера чёрного, как смоль, цвета. Кружево было ажурным, сквозь него угадывался тёмный ореол соска. И саму ложбинку – глубокую, заманчивую пропасть между двумя невероятно белыми, полными грудями, которые, казалось, лишь ждали момента, чтобы вырваться из тесного кружевного плена. Он не мог отвести глаз. Его рот пересох. Рука в её руке стала влажной от пота.
– Насть... – начал он, и в его голосе звучала настоящая мольба. – Мы не...
– Тссс, – она прервала его, проводя подушечкой своего большого пальца по его ладони, по самым чувствительным линиям. Этот легчайший жест заставил его содрогнуться всем телом. – Никто не должен знать. Это наш секрет, Саш. Только наш... случайность.
Она произнесла это слово, растягивая его, наполняя таким смыслом, что от него перехватило дыхание. Случайность. Рок. Неотвратимость. Затем, не отпуская его ладони, она другой рукой взяла край мягкого пледа, лежавшего у неё на коленях. Она приподняла его, создав тёмное, тёплое пространство под тканью. Её зелёные глаза, теперь казавшиеся огромными и бездонными, пристально смотрели на него.
– Потрогай... – её шёпот был едва различим, но каждое слово вонзалось в его сознание, как раскалённая спица. – Только через ткань...
Он был парализован. Его разум кричал "нет", кричал о предательстве, о Маше, спящей в трёх метрах от них. Но его тело, его кровь, бушующая в жилах, его член, болезненно твёрдый и пульсирующий в тесных джинсах, требовали своего. Его воля, и без того подточенная месяцами невысказанного желания, рассыпалась в прах. Его свободная рука, та, что не была в плену у её пальцев, поднялась. Она дрожала, как в лихорадке. Он видел эту дрожь, ненавидел себя за неё, но остановиться уже не мог. Под покровом пледа, в этом тайном пространстве, его пальцы нашли её ногу. Сначала просто коснулись, ощутив тонкую ткань пижамных штанов и твёрдую, гладкую мышцу бедра под ней. Он задержал дыхание. Настя не шелохнулась, лишь её пальцы в его руке сжались чуть сильнее – знак поощрения, разрешения.
Рука Саши поползла вверх. Медленно, мучительно медленно, скользя по внутренней стороне её бедра. Ткань была тонкой бархатистой преградой, лишь подчёркивавшей форму, тепло, саму суть того, к чему он приближался. Он чувствовал, как мышцы её ноги напрягаются под его прикосновением, как она едва заметно раздвигает бёдра, облегчая ему путь. И вот его ладонь достигла цели. Там, в самом сокровенном месте, ткань была другой. Тёплой. Влажной. Отчётливо влажной, пропитанной её возбуждением. От этого открытия в голове у него что-то щёлкнуло. Все барьеры рухнули. Он прижал ладонь к тому горячему, мокрому очагу, заставив её тихо, сдавленно ахнуть. Она прикрыла рот своей свободной ладонью, её глаза закатились под веки, длинные ресницы отбросили тень на щёки. Её бёдра инстинктивно сомкнулись вокруг его руки, прижимая её сильнее.
