Дождь стучит по крыше Volkswagen Golf — ровный, монотонный, как метроном, который давно забыл, зачем его завели. Восемь утра, конец мая, но лето, кажется, уже сдалось, так и не начавшись: небо серое, залив серый, даже паромы вдали кажутся выцветшими, как старая открытка. Капли медленно сползают по запотевшему стеклу, оставляя кривые дорожки, через которые почти ничего не видно. Только силуэт парома и низкие облака, которые плывут так близко к воде, будто хотят утонуть вместе с ней.
Если бы сегодня было сухо и солнечно, Коннор наверняка вытащил бы её наружу. Задрал бы юбку, поставил раком на капот или положив ее багажник разведя ноги ее ноги в стороны, удерживая их на весу. Она бы лежала и видела, как паромы скользят по горизонту, как облака медленно разрываются над головой, как солнце пробивается сквозь них и ложится бликами на воду, а в воздухе раздаются шлепки, когда вда тела на краткий миг соединяются вместе. Может, даже было бы красиво. Может, даже волнующе. Может.
Но дождь идёт, и они внутри. В тесном, душном салоне. В привычном, скучном ритуале.Переднее сиденье откинуто почти горизонтально. Шэрон лежит на спине, ноги разведены, один гольф сполз до щиколотки и сморщился, как старая кожа. Юбка задрана до талии, рубашка расстёгнута, лифчик спущен под грудь. Коннор на ней — джинсы спущены до колен, футболка задрана под мышки. Презерватив надет быстро, без слов, как всегда. Он входит резко, и сразу начинает двигаться — торопливо, механически, будто выполняет пункт в утреннем списке дел: кофе, душ, секс, работа.
Салон пахнет мокрой тканью, её кокосовым шампунем, латексом и его потом — знакомым, почти родным запахом, от которого уже не тошнит, а просто ничего не чувствуешь.
Шэрон смотрит в потолок. Считает трещины на обивке. Их семь. Или восемь, если считать ту, что у самого края. Она уже давно перестала считать, сколько раз они делали это именно здесь. Сотни? Сотни с половиной? Неважно. Всё одинаково.
— Коннор, быстрее, — шепчет она, не глядя на него.
Не потому что ей хочется быстрее кончить. Ей вообще ничего не хочется. Просто иначе опоздают. Доктор Киллиан О’Коннор уже второй раз подряд отмечает её опоздания в журнале.
«Мисс Мёрфи, Дублин — не такой большой город, чтобы вы хронически опаздывали».
Его голос в голове звучит как старая пластинка — заезженная, без эмоций.
Коннор хмыкает, ускоряется. Его рука снова на её груди — сжимает сильно, почти до боли, большой палец крутит сосок, как будто проверяет, работает ли кнопка. Она морщится, но не отстраняется. Привыкла. Боль — это хоть что-то. Хоть какой-то контраст в этой серой, вязкой обыденности.
Ей девятнадцать.
Девятнадцать лет — и жизнь уже кажется повторяющейся серией одинаковых кадров. Утро: минет по дороге, секс на парковке у залива, лекции, где она сидит в заднем ряду и рисует в тетради завитки вместо конспектов. Вечер: сообщения от Коннора «Ты сегодня как?», ужин с родителями, где мама спрашивает про учебу, и то как прошел её день, а отец молчит и смотрит в телефон. Ночь: сон без снов, потому что даже во сне ничего нового не происходит.
Она смотрит на запотевшее стекло. Через тонкую полоску внизу видно, как паром медленно разворачивается. Белый, с оранжевыми полосами. Куда он плывёт? В Хоут? В порт? В какое-то место, где люди начинают новую жизнь? Она вдруг представляет, как садится на такой паром — просто так, без билета обратно. И уплывает. Куда угодно. Лишь бы не здесь.
Коннор уже на грани. Дыхание тяжёлое, рваное. Пот капает ей на ключицу.
— Еще немного… ну же… Да!!!
Он кончает с коротким стоном, прижимаясь всем телом. Машина чуть покачивается. Рессоры скрипят — знакомый звук, как скрип старой двери в родном доме.
Через десять секунд он отстраняется. Стягивает презерватив, завязывает узел, бросает в бутылку из-под колы на полу. Застёгивает джинсы. Смотрит на часы.
— Семь сорок две. Успеем, если без пробок.
Шэрон молча поправляет лифчик. Застёгивает две нижние пуговицы рубашки. Сглаживает юбку. Подтягивает гольфы. Волосы влажные, прилипли к шее. Она не пытается их пригладить. Зачем?
Коннор заводит мотор. Дворники включаются, размазывают капли.
— Ты сегодня какая-то тихая, — говорит он, не глядя на неё.
— Просто не выспалась, — отвечает она. Голос ровный. Пустой.
Он включает радио. The Coronas. Тот же трек, что и неделю назад. И месяц назад. И год назад.
Шэрон откидывается на сиденье, которое всё ещё пахнет их телами и смотрит в окно.
***
Они успели. Почти.
Коннор припарковался у главного входа в институт за восемь минут до начала пары — рекорд для утра с дождём и пробкой на М1. Он перегнулся через сиденье, быстро поцеловал её в губы — коротко, привычно, без вкуса, — и пробормотал:
— Увидемся вечером в «The Black Sheep». Буду ждать в баре. Не задерживайся, ладно?
Шэрон кивнула, уже открывая дверь. Дождь сразу ударил по лицу мелкими холодными иголками. Она выскочила, хлопнула дверью, перебежала через лужи у входа. Коннор мигнул фарами на прощание и укатил в сторону своей автомастерской. Нет, подождите — сегодня же пятница. Значит, вечером он будет не в мастерской, а в «The Black Sheep» — маленьком пабе на Dame Street, где он подрабатывает барменом по выходным, а она — официанткой по вечерам и иногда по будням, если нужна замена.
Они работают вместе. Спят вместе. Ездят вместе. Всё вместе. Уже почти два года.
Она вбежала в холл, стряхнула капли с куртки, поднялась на второй этаж. Дверь аудитории 214 была уже приоткрыта. Шерон проскользнула внутрь за тридцать секунд до того, как профессор вошёл.
Успела.
Села в задний ряд, как всегда. Разложила тетрадь, ручку, телефон экраном вниз. Достала бутылку воды. Всё на автомате.
Профессор — доктор Киллиан О’Коннор — вошёл ровно в десять. Высокий, седеющий, вечно в твидовом пиджаке, который, кажется, старше самой Шерон. Он кивнул классу, открыл ноутбук и начал лекцию по французскому: passé composé, imparfait, plus-que-parfait. Всё то же самое, что и в прошлом семестре. И в позапрошлом.
Шэрон смотрела в тетрадь и механически записывала. Подчёркивала глаголы. Выделяла исключения жёлтым маркером. Не слушала.
Французский ей не нравился. Не потому что он «французский», и не из-за старой англо-французской вражды, которую в Ирландии до сих пор иногда вспоминают в шутку. Просто язык казался ей… искусственным. Слишком правильным. Слишком жёстким в правилах. Каждое окончание — как наказание за неправильный шаг. Ей было скучно выговаривать носовые гласные, скучно спрягать глаголы, скучно переводить тексты про «Месье Дюпон, который идёт в булочную».
Она любила и хотела бы изучать другой язык. Но его здесь не преподавали, его почти нигде не преподавали, и в тоже время он звучал в Ирландии столь часто, будто был вторым или третьим государственным. И этим языком был русский.
В её жизни он был почти всегда. Бабушка по отцу — Ольга Петровна — родилась в Калининграде. Точнее, в Кёнигсберге, как она всегда поправляла, когда кто-то говорил «Калининград». Её отец, прадед Шэрон, был русским офицером, мать — немкой, одной из тех немногих, кто после войны остался в городе и не уехал. В конце 60-х прадед приехал в Ирландию по какой-то линии научного обмена — Шэрон уже не помнит подробностей, да и бабушка в последние годы путалась в датах. Он привёз с собой жену и маленькую дочь — будущую маму её отца. Они остались. Навсегда.
В их доме русский никогда не был «вторым» языком. Он был языком дома, когда собиралась вся семья по воскресеньям, когда бабушка варила борщ в большой кастрюле, а прадед (которого все звали просто Пит, хотя на самом деле он был Пётр Иванович и которого она почти не помнит) молча резал хлеб толстыми ломтями. Русский звучал в кухне, в гостиной, в коридоре, когда бабушка ругалась на сломавшуюся стиральную машину или когда плакала, когда умер Пит, вспоминая что-то из прошлого, чего никто из младших уже не понимал до конца.
Бабушка называла отца Петром — всегда, без исключений. Даже когда он приходил домой в галстуке и с кейсом из офиса в центре Дублина, она всё равно говорила: «Петя, садись, щи остынут». Отца это почему-то не раздражало — он только улыбался уголком рта и отвечал по-русски: «Мама, это уже не щи, это суп». А Шерон она звала Шэрон Петровна. Или, в минуты особого раздражения или нежности — «Шэрон Патрикеевна».
Маленькая Шэрон долго не понимала, почему именно так. Спрашивала: «Бабушка, а почему Патрикеевна? Меня же зовут Шэрон Мёрфи».
Бабушка смеялась, щипала её за щёку и отвечала загадочно: «Потому что ты рыжая, как лиса. А лисицы, Шэронка, всегда Патрикеевны. Это такая порода».
Да, русский был языком ругани, когда бабушка сердилась на погоду, на соседей, на цены в магазине. Языком слёз — тихих, без всхлипов, когда она сидела вечером у окна и смотрела на дождь, который в Ирландии всегда похож на слёзы. Языком колыбельных — тех самых, что бабушка пела внучке до пяти лет, даже когда та уже стеснялась и говорила: «Бабуль, я уже большая». Но бабушка всё равно пела, низким, чуть хрипловатым голосом: «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…»
Когда Шэрон в шестнадцать лет пришла домой с чёрными, как смоль, волосами вместо своих природных огненно-рыжих, бабушка три дня не разговаривала с ней, бурча себе под нос :
