Когда она выпрямилась, он смотрел на неё. Уже не как на дочку подруги. Не как на гостью. А как на женщину. На ту, которую он не должен замечать. На ту, которую он не имеет права хотеть. Она сделала шаг в сторону, будто собирается уйти. Потом — замешательство. Лёгкое колебание. И возвращение. Она приблизилась к нему вплотную. Его запах — тёплый, с нотами кожи, одеколона, коньяка — ударил в ноздри. Она подняла лицо. Её губы оказались почти у самого его уха.
— Извините, — прошептала она, и голос её был тихим, дрожащим, как будто она боится быть услышанной. — Я, кажется, мешаю вам... Вы такой занятой, такой важный... Просто... рядом с вами так спокойно.
Она сделала паузу. Почувствовала, как он напрягся. Как дыхание его стало глубже.
— Можно... постоять здесь? Хоть немного? Я не буду мешать. Просто... хочу почувствовать, каково это — быть рядом с кем-то настоящим. Кто знает, чего хочет. Кто... решает.
Она не смотрела на него. Смотрела вперёд, в пространство, как будто бы стыдится своих слов. Но каждое из них — было стрелой. Каждое — направлено точно.
— Вы ведь... чувствуете, да? — добавила она, чуть громче, но всё так же тихо. — Когда кто-то рядом... Когда тело замечает... Я знаю, это странно. Но мне кажется, вы тоже это чувствуете.
Он не ответил. Только медленно кивнул. Или это был вздох? Она не знала. Но почувствовала, как его рука, свободная, чуть приподнялась — будто хотел коснуться её плеча. Потом опустилась.
— Вы опасны, — наконец сказал он, почти шепотом. — Вы знаете это?
— Я? — Она чуть отстранилась, будто удивлённая. — Нет... Я просто... говорю правду. А правда всегда кажется опасной тем, кто давно от неё бежит.
Она улыбнулась. Тепло. Искренне. Как ангел, который только что вонзил нож в спину. Музыка сменилась. Стала медленнее. Люди начали танцевать. Он стоял, держа бокал. А она — осталась рядом. Не говоря больше ни слова. Просто стояла. И позволяла ему хотеть. Потому что желание — уже начало падения. А она — умела ждать.
Вечер расцвёл по-настоящему. Музыка, смех, переливы бокалов — всё сливалось в единый гул, как пульс большого тела, погружённого в праздничную дрему. Воздух стал плотнее: пропитанный ароматом жасмина, дымом сигарет, лёгкой потливостью тел под вечерними нарядами. Александр стоял у края террасы, чуть в стороне от света, будто сам себе приказал исчезнуть из поля зрения. Он держал в руке бокал с водой — коньяк он оставил на столе. Ему нужно было протрезветь. Не от алкоголя. От неё. Его пальцы слегка дрожали. Не от страха. От напряжения — тонкого, глубинного, как электрический ток под кожей. Он закрыл глаза. Попытался вернуться в себя. Вспомнить, кто он. Отец. Муж. Хозяин дома. Человек, который принимает решения за десятерых. Но в голове стоял её голос — шёпот у самого уха, слова, которые звучали как признание и как вызов одновременно. Рядом с вами так спокойно... Спокойно? Нет. Это было не спокойствие. Это был накал. То самое забытое чувство, когда тело замечает другое тело — ни разумом, ни желанием, животным знанием: она рядом. И всё остальное — фон.
Он открыл глаза. И увидел её. Через толпу гостей, сквозь мелькание силуэтов и вспышки света, она смотрела на него. Не моргая. Глубоко. Её взгляд был как прикосновение — тёплое, медленное, уверенно скользящее по его коже. Он чувствовал его на шее, на груди, ниже. Она не улыбалась. Лишь держала его взгляд, задерживая его на секунду дольше, чем позволяли приличия. Дольше, чем мог вынести человек, который ещё пытается считать себя порядочным. В этом взгляде не было вызова. Было обещание. Тихое, почти невысказанное: Я знаю, что ты чувствуешь. И я тоже. А теперь — решай. Он попытался отвести глаза. Сделал вид, что ищет кого-то в толпе. Но уже через мгновение снова смотрел туда, где она стояла. Её уже не было.
Зато была дверь. Стеклянная, ведущая в сад. И она открывалась. Он увидел, как она движется — не торопясь, будто танцуя в такт музыке, которую слышит только она. Её босые ноги (она сняла туфли) бесшумно касались прохладных плит у входа. Платье колыхалось вокруг бёдер как вода. Каждый шаг был рассчитан, каждое движение — часть ритуала. Она не спешила. Она знала, что он смотрит. Иногда, почти незаметно, она оглядывалась — через плечо, одним поворотом головы, одним изгибом шеи. Короткий, томный взгляд назад. Как у хищника, который хочет, чтобы его преследовали. Александр стоял, будто прикованный. Его разум начал говорить — сначала тихо, потом настойчивее: Ты женат. Тебе сорок пять. Она — девочка. Подруга твоей дочери. Это безумие. Ты потеряешь всё. Ты уже сходишь с ума.
Но тело не слушалось. Оно помнило её прикосновение. Помнило, как её грудь коснулась его руки. Как её бёдра двигались у самого его паха. Как она нагнулась, давая увидеть то, что нельзя видеть. И теперь — этот уход. Этот немой зов в темноту. Она остановилась на пороге. На границе света и тени. За ней — сад, погружённый в сумрак, освещённый лишь редкими фонариками у дорожек. Кроны деревьев сливались в чёрные силуэты. Воздух там казался гуще, прохладнее. Безопаснее. Она обернулась. Полностью. Фигура в белом на фоне ночи — почти призрачная. Свет из окна падал на её плечи, очерчивал линию ключицы, мягкую округлость груди под тонкой тканью. Лицо — в полумраке. Только глаза блестели. И губы — чуть приоткрыты, будто она собирается что-то сказать. Но не говорит.
Вместо этого — лёгкий наклон головы. Крошечное, почти недвижимое движение. Она поворачивает подбородок в сторону сада. Приглашение. Не словами. Жестом. Как королева, которая не просит — позволяет войти в свои владения. И исчезает. Белое платье растворяется в темноте как дым. Александр остался один. Сердце билось слишком быстро. Слишком громко. Он сделал шаг назад — внутрь, к людям, к свету, к безопасности. Но остановился. Потому что понял: он уже не может вернуться. Не потому что хочет её. А потому что уже выбрал. Выбрал не разумом. Выбрал телом. Выбрал каждой клеткой, которая помнила её запах, её голос, её молчание.
— Александр, ты куда? — окликнул кто-то из гостей.
Он обернулся. Улыбнулся.
— Просто проветриться. Жарко.
И вышел. Не в сад. А в ночь. В тень. Туда, где она ждала — не с распростёртыми объятиями, а с открытой дверью в запретное. Он шёл медленно, но не колеблясь. Каждый шаг — как отказ от прежней жизни. От долга. От маски. Он не знал, что будет дальше. Но знал одно: никогда в своей длинной, правильной, предсказуемой жизни он не чувствовал себя таким живым. И таким обречённым. А впереди, сквозь ветви, мелькнул белый край платья. Она стояла у беседки. Не оборачиваясь. Ждала. Не требовала. Просто была. Как судьба. Как грех. Как последняя возможность быть собой — даже если этот я окажется тем, кого он больше никогда не сможет уважать. Беседка стояла в глубине сада, как забытое святилище — деревянная, обвитая плющом, с решётчатыми арками, сквозь которые пробивалась луна, рассыпая по полу серебристые пятна. Воздух здесь был прохладнее, насыщеннее запахом земли и мокрой листвы. Звуки вечеринки доносились приглушённо — смех, музыка, голоса — будто из другого мира. Мир, который ещё недавно казался Александру естественным, теперь отодвинулся, как декорация за поднимающимся занавесом.
Алиса зашла в беседку. Он вошёл следом за ней, не спрашивая. Она остановилась у самой стены беседки, где свет луны падал косо, вырезая контур её плеч, изгиб спины, линию бёдер. Повернулась. Посмотрела. И шагнула к нему так быстро, что он не успел даже вдохнуть. Её руки легли ему на грудь — ни нежно, ни робко. С силой. С уверенностью. Как будто она уже тысячу раз это делала. Как будто его тело принадлежало ей задолго до этого вечера. И прежде чем он успел осознать, что происходит, её губы коснулись его. Целовала она жадно, но с расчётом — то прикусывая нижнюю губу, то впуская его язык в свой рот, то отстраняясь, чтобы посмотреть на его лицо. Глаза её блестели в полумраке, как у кошки, видящей мышь. В них не было страха. Было наслаждение. От власти. От того, как он дрожит. От того, как его дыхание становится тяжёлым, как его пальцы судорожно сжимают её плечи, будто он боится, что она исчезнет.
— Ты... — начал он, но она перебила:
— Тс-с... Не надо слов. Они всё испортят.
И снова прильнула к нему. Её руки скользнули ниже. По животу. К поясу брюк. Пуговица расстегнулась легко. Молния — медленно, с характерным шипением. Он хотел остановить. Хотел сказать мы не можем. Но тело не слушалось. Оно помнило только одно: она делает это ради него. Она хочет его. Он жив. Её ладонь проскользнула внутрь, через ткань белья, и коснулась его плоти — уже твёрдой, пульсирующей, напряжённой до боли. Он застонал — коротко, почти беззвучно. А она улыбнулась. Снизу вверх. Глаза — широко раскрытые, как у девочки, которая впервые увидела что-то большое, таинственное, пугающее.
— О... — прошептала она, и голос её дрогнул — будто от удивления. — Он такой... горячий. И живой. Будто бьётся. Как сердце...
Она провела пальцами по всей длине, медленно, с изучением. Потом — чуть сжала. Он закрыл глаза. Не от удовольствия. От ужаса. От понимания, что он больше не хозяин себе. Алиса опустилась на колени. Медленно. Грациозно. Как будто совершала ритуал. Пол под ней был прохладный, слегка влажный от ночной росы, но она не дрогнула. Не поправила платье. Просто встала перед ним — маленькая, белая, невинная. И посмотрела на него снизу вверх. Взгляд — чистый. Изумлённый. Но в уголках губ — тень улыбки. Которую видит только он.
— Я никогда... — прошептала она, — так близко не видела мужчину.
