— Тогда я буду лизать тебя, — сказал я. — Позволь.
— Ахххн! Не лижи меня!.. Ммм!.. — закричала она, но не оттолкнула. Только сжала мои волосы, будто держалась за реальность.
Я раздвинул половые губы пальцем. Медленно. Увидел — розовое, блестящее, пульсирующее. Поднёс лицо. Почувствовал запах — не резкий, а тёплый, сладковатый, как спелая груша в августе. Потом — язык. Кончиком. По краю. К клитору. Она вскрикнула. Всё тело сжалось. Ноги задрожали. Но не отстранилась.
— Хаххх! Аххх... Фнннн! Я чувствую себя так странно... — выдохнула она. — Не засовывай туда свой язык... Аххх... Я чувствую... Ммм!
Но язык уже вошёл. Глубоко. Скользко. С каждым движением — всё увереннее. Я чувствовал, как её мышцы сжимаются, пытаются закрыться, как будто девственная плоть ещё сопротивляется, но при этом — тянет внутрь. Как будто хочет принять.
— Маша... — прошептал я, не отрываясь. — Твоя киска засасывает мой язык внутрь.
— Хахх... Это из-за того, что ты делаешь... Аххх!.. — простонала она, и в этот момент я понял: она уже почти готова.
Её соски — набухшие, твёрдые. Дыхание — сбитое. Бёдра — двигаются в такт моему языку. Я углубился. Нос терся о клитор. Язык — внутри. И тогда — вкус. Солоноватый. Её соки текли, как будто её тело решило: пусть будет плохо, пусть будет грех, но я принимаю его.
— Аххх! Не здесь!!! — закричала она, но уже с надрывом, с оргазмом на грани. — Ммаахх... Вот так... Аххх!
Я не останавливался. Знал: если она кончит сейчас, боль будет меньше. Стыд — сильнее. Но желание — победит. И в этой комнате, где за стеной пела Лайма, где за окном ржали пьяные парни, где весь мир рушился и строился заново, мы были в своём мире. Мире кожи, слюны, страха и первой настоящей близости.
— Хахххнн... Аххх... Мммм! Нет... — шептала она.
Но её тело уже говорило: Да. Да. Да. Мой язык продолжал двигаться внутри неё — медленно, глубоко, как будто я искал что-то большее, чем удовольствие. Каждое касание клитора, каждое скольжение по внутренней стенке её киски было словно попытка прочесть её изнутри, понять, кто она на самом деле — сестра, женщина, чужая душа в родном теле. Она стонала — сначала тихо, приглушённо, будто боялась, что за стеной услышат, но потом — громче, уже не контролируя себя. Её голос разрывал тишину комнаты, как трещина по стеклу, и в этом крике было всё: страх, боль, и то, что невозможно назвать иначе как освобождение.
А мой член — он уже давно не слушался меня. С самого момента, когда я увидел её голой, когда мои пальцы впервые коснулись её лобка, он стал жить отдельно. Теперь он был твёрдым, набухшим, пульсирующим под полотенцем, которое я обмотал вокруг бёдер, как последнюю маску целомудрия. Но плоть не обманешь. Член протиснулся через зазор — головка выглянула наружу, блестящая от пред семенной жидкости, напряжённая как струна. Я чувствовал, как кровь бьёт в нём, как он требует выхода, как будто знает: сегодня будет первый раз. Не с кем-то. С ней.
Она дрожала. Всё тело ходило ходуном, как провод под током. Бёдра сжимались, разжимались, будто сами решали: принять или сопротивляться. Но я знал — нужно довести её до конца. Сначала оргазм. Потом — всё остальное. Чтобы было легче. Чтобы она не чувствовала боли. Или чтобы боль слилась с удовольствием так, что нельзя будет отличить одно от другого. Я углубился. Язык вошёл в неё до самого основания. Её соки текли обильно — тёплые, солоноватые, с тем особенным запахом, который не передать словами: не цветочный, не животный, а личный, как дыхание, как пот как память. Я возбуждался от этого запаха. От того, что она — моя сестра. От того, что это — грех. От того, что никто не может нас остановить.
Я прижал губы к её промежности, начал сосать, как будто хотел высосать из неё всё — страх, детство, годы молчания. Голова двигалась в такт её судорогам. Руки держали её за бёдра, чтобы не сбежала. Хотя она и не пыталась.
— Ммм! Аххх! Нет... Аххх... — выкрикнула она, вцепившись в простыни.
Пальцы белели на ткани. Спина выгнулась. Грудь вздрогнула. И тогда — взрыв.
— Ммм! Я кончаю... Мммм! Ааххххх! Я кончаю!
Она закричала — длинно, с надрывом, как будто теряла что-то навсегда. И я почувствовал: тепло. Струю. Её соки хлынули мне на лицо, на щёки, на губы, на нос. Я не отстранился. Проглотил. Ощутил вкус — чуть кисловатый. Как будто я теперь часть её. Как будто я выпил её изнутри.
— Маша... — прошептал я, поднимаясь. — Ты только что кончила.
— Ммм... Ох... Погоди... — выдохнула она, глаза закрыты, дыхание сбито. — Мне... нужно перевести дух...
Я стоял перед ней, всё ещё в полотенце, но с членом, который пульсировал как сердце. Она открыла глаза. Посмотрела. Увидела. И в её взгляде — не ужас. Не отвращение. А понимание.
— Хахх... — улыбнулась она, и в этой улыбке было странное сочетание невинности и знания. — Ты сделал мне так приятно... Так что теперь моя очередь.
— Э..? — только и смог я выдавить.
Она встала. Медленно. Голая. Дрожащая. Но уверенная. Подошла ко мне. Опустилась на колени. Руки дрожали, но движения были осознанными. Она сняла с меня полотенце. И увидела.
— Ого... — прошептала она. — Так это твой член... Такой большой... Ммм...
Я почувствовал, как кровь приливает с новой силой. Как всё внутри сжимается. Как дыхание становится поверхностным. Она схватила его. Неуверенно. Неловко. Пальцы — тонкие, прохладные, но прикосновение — горячее. Она начала двигать рукой вверх и вниз, не зная ритма, не зная силы, но именно эта неумелость делала всё ещё более возбуждающим. Потому что это была правда. Потому что она училась. На мне. Своём брате. Я смотрел на неё. На её грудь, которая покачивалась при каждом движении. На соски, набухшие от холода и возбуждения. На лицо. И понял: я больше не могу сдерживаться.
— Ахх... Я... Я кончаю... — прошептал я, но она уже чувствовала — член дрожал, напрягался, готовился.
— Он дрожит... — прошептала она.
— Да... Ннгг... Потому что я...
— Хорошо... — сказала она, и в этом слове было всё — разрешение, приглашение, обещание. — Можешь кончать...
И я выстрелил. Сперма ударила ей на лицо — белая, густая, тёплая. По щеке. По лбу. По верхней губе. Одна струя упала на нос. Она даже не отстранилась. Только замерла. Потом — улыбнулась.
— Аххх... — прошептала. — Она такая теплая... И пахнет тоже... Охх... Всё лицо теперь липкое... Ммм...
Она провела пальцем по щеке, собрала сперму, поднесла к губам. Я смотрел, как её рот открывается. Как язык выходит. Как она проглатывает. И в этот момент — мой член, только что опустошённый, вновь напрягся. Затвердел. Запульсировал.
— Я хочу... войти внутрь тебя сейчас, — сказал я, голос, будто изнутри горла поднимался пепел.
Она лежала на боку, закинув руку за голову, волосы рассыпались по подушке, глаза полузакрыты, но в них — тревога, любопытство, вызов.
— Ты же только что... — прошептала она, не закончив.
— Я в порядке, — ответил я, хотя знал, что это неправда. Я был далеко не в порядке. Я горел. — И я очень хочу тебя.
Она помолчала. Потом села, медленно, как будто каждое движение давалось с усилием. Её рука скользнула в сумочку, и она достала презерватив, их тогда продавали в каждом киоске рядом со жвачками и сигаретами.
— Сегодня... у меня овуляция, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Я хочу почувствовать тебя в себе. Но... так я могу забеременеть. Ты не против?
Сердце стукнуло раз, потом второй, а потом будто остановилось.
— Хорошо, — выдавил я.
Но внутри было разочарование. Я мечтал о другом — о том, чтобы войти в неё без преград, почувствовать её теплом, кожей, плотью, без этой штуки, отделяющей нас. Чтобы стать одним целым, по-настоящему.
— А ты... как надеваешь презерватив? — спросила она, почти детским голосом. — Расскажи мне.
— Э-э... конечно, — пробормотал я, чувствуя, как щеки горят. — Но... мне немного неловко, когда ты смотришь.
Я разорвал упаковку зубами, как видел в каком-то старом фильме. Член был твёрдым, почти болезненно напряжённым, пульсировал в такт сердцу. Я сжал кончик презерватива, положил его на головку, потом медленно, осторожно начал раскатывать. Каждое движение казалось чересчур громким, слишком интимным. Она смотрела. Не отводила взгляда. Её глаза блестели — то ли от возбуждения, то ли от слёз.
— Ого... — прошептала она. — Немного похоже толстую сосиску... Ммм...
И вдруг её пальцы коснулись моего члена — холодные, дрожащие. Ощущение было невыносимым — мягкость её кожи, лёгкое сжатие, скольжение. Кровь ударила в виски, мир сузился до этого момента, до её руки, до моего дыхания, которое стало глубже, чаще.
— Такой твёрдый... — прошептала она.
— Это потому что я хочу тебя, — выдохнул я. — Только тебя.
— Ох... Дурачок... — улыбнулась она, но в улыбке было что-то печальное, как будто она уже знала, чем это закончится.
Я наклонился, поцеловал её в губы — сначала нежно, потом глубже, сильнее. Потом легонько толкнул на спину, уложил на кровать, заправил прядь волос за ухо. Мои руки скользнули к её ногам, раздвинули их — медленно, как будто просил разрешения.
