— Смотри в зеркало, — командует он.
Я смотрю. И вижу себя. Глаза расширены. Губы — зажаты его пальцами. Щёки покрыты тонким слоем пудры, но по ним уже стекают слёзы. Две дорожки. Они смывают макияж. Оставляют следы, как будто лицо само признаётся в том, что происходит. Его правая рука опускается ниже. Два пальца — указательный и средний — надавливают на анальное кольцо. Я сжимаюсь. Автоматически. Рефлекторно. Но он не останавливается. Он давит. Медленно. Постоянно. Расширяет. Боль — острая, жгучая — пронзает меня изнутри. Я вскрикиваю, но звук гасится его ладонью. Он прикусывает мне шею.
— Ни звука, — шепчет он. — Иначе все увидят, какая ты грязная девочка.
А я смотрю. Я смотрю на своё отражение. На его тело, прижатое ко мне. На его руки, владеющие мной. На моё лицо, искажённое болью и стыдом.
— Я буду послушной... — выдавливаю я, голос срывается, задушен слезами и страхом.
Он улыбается. В зеркале. Я вижу его отражение. Спокойное. Удовлетворённое. Как у человека, который знает: он победил.
— Я знаю, — говорит он, пальцы всё ещё во мне, член скользит между ягодиц. — Ты ведь папина хорошая девочка, да?
Я киваю. Слёзы текут. Зеркало запотевает. Но он не отпускает. Потому что это не конец. Это только середина. И он ещё не закончил. За стенкой кабинки слышен смех. Девчачий, лёгкий, как пузырьки в газированной воде. Где-то рядом примеряют пижаму с зайчиками, хихикают над размером чашечки, спорят, подойдёт ли розовый или лучше взять чёрный. Этот смех — будто из другого мира. Мира, где прикосновения не оставляют следов, где взгляды не проникают внутрь, где тело принадлежит только тебе. А я стою перед зеркалом. Лицом к стеклу. Щека прижата к холодной поверхности, но уже не чувствую холода. Только жар. Жар его тела за спиной, жар между ног, жар там, где его пальцы всё ещё держат моё анальное кольцо растянутым, как будто готовят плоть к чему-то большему.
Он стоит за мной. Не торопится. Он знает, что время — его союзник. Что каждое мгновение ожидания усиливает страх, делает его более насыщенным, более... личным. Я слышу, как он дышит — медленно, глубоко, как человек, который собирается с силами перед чем-то важным. Перед чем-то священным. Он берёт свой член. Я чувствую движение за спиной. Слышу, как кожа скользит по коже. Головка прижимается. Теплая. Упругая. Не просит. Заявляет. Я сжимаюсь. Но он не отступает. Его пальцы внутри — продолжают растягивать. Готовить. Как будто я — материя, которую можно формовать.
— Все девочки проходят через это, — шепчет он, и голос его звучит почти ласково, как будто он действительно верит, что это нормально. Что это нужно. Что это любовь.
И тогда он начинает входить.Медленно. Но неумолимо. Первый сантиметр — как удар ножом. Горячим. Острым. Проникающим в самую глубину, туда, где нет мышц, только боль. Я вскрикиваю, но звук гасится его ладонью, впившейся в мои губы. Вкус кожи, пота, собственных слёз — во рту всё смешалось. Я пытаюсь выгнуться, но он прижимает меня сильнее. К зеркалу. К себе. Он продолжает. Сантиметр за сантиметром. Плоть рвётся изнутри. Каждое движение — как если бы кто-то разрывал меня на части, медленно, с наслаждением. Он входит до конца. На мгновение — тишина. Только дыхание. Его — тяжёлое, возбуждённое. Моё — сдавленное, обрезанное. Я чувствую его внутри. Полностью. Каждый миллиметр. Каждую вену. Каждое пульсирование. Он заполняет меня. Не только телом. Всем. Как будто моё пространство, моё я, моё последнее убежище — теперь принадлежит ему.
Его рука на моём бедре сжимается сильнее. Пальцы впиваются в кожу. Я знаю — останутся следы. Красные полосы. Отпечатки власти. Он двигается. Медленно. Глубоко. Каждый толчок — как новый удар. Мышцы содрогаются. Спина выгибается, но не от удовольствия — от попытки вырваться, даже когда тело уже поняло: нет пути назад.
— Смотри, — шепчет он, и голос дрожит от возбуждения, как у человека, который достиг чего-то долгожданного. — Смотри, как твоё тело принимает папу.
Я смотрю. В зеркало. На нас. На него, стоящего за мной как хозяин. На себя — согнутую, сломанную, плачущую. На наши отражения, уже сливающиеся в одно пятно на запотевшем стекле. Он устанавливает ритм. Медленный. Глубокий. Безжалостный. Каждый толчок заставляет моё тело содрогаться. Слёзы текут по лицу, капают на его руку, на зеркало. Пот стекает по позвоночнику. Я больше не дышу — я существую между вдохами. Между сознанием и потерей себя.
— Ты вся моя, — рычит он, достигнув предела, полностью погрузившись. — Изнутри и снаружи. Всё. Каждый миллиметр. Каждая клетка.
Он замедляется. Не для отдыха. Для наслаждения моментом. Для того чтобы я почувствовала: это не временное вторжение. Это постоянство. Это мой новый закон.
— Нравится? — спрашивает он между тяжёлыми вздохами, и каждый слог — как удар по виску. — Говори, нравится ли когда папа внутри тебя?
Я не хочу говорить, но...
— Да... папа... — выдавливаю я сквозь пальцы, сквозь слёзы, сквозь позор.
Голос — не мой. Слова — не мои. Но они выходят. Потому что правда уже не имеет значения. Он улыбается. В зеркале. Я вижу. Удовлетворённый. Владеющий. Как будто он не насилует — а освящает.
— Вся твоя попка принадлежит папе? — спрашивает он.
— Вся... — шепчу я.
Каждый толчок — не просто движение, а событие. Целая вселенная боли, стыда и странного, мерзкого ощущения принадлежности. И в этот момент — шорох за занавеской. Лёгкий скрип колёс. Пауза. Я слышу, как тележка скрипит, отъезжая. Как шаги уходят. Как мир продолжается дальше, не замечая, что внутри этой кабинки что-то навсегда сломалось. А он — продолжает. Его движения становятся точнее. Жестче. Он находит угол — тот самый, когда член задевает что-то глубоко внутри, что не должно быть тронуто. Что не должно вызывать ответ. Но тело — предатель. Оно реагирует. Даже когда разум кричит. Даже когда душа плачет в темноте. Он меняет положение — чуть наклоняется, вгоняя себя глубже, под другим углом. И тогда — удар. Не физический. Энергетический. Где-то внутри всё сжимается, взрывается, разлетается на части. Я выгибаюсь. Не от желания. От инстинкта. От того, что тело больше не принадлежит мне — оно стало механизмом, управляемым им.
Он отпускает мой рот. Раньше я боялась закричать. Теперь боюсь, что не смогу. Горло сдавлено чем-то тяжёлым — страхом, болью, стыдом. Я дышу. Втягиваю воздух как утопающий. Его руки — на бёдрах. Пальцы впиваются в плоть как крюки. Он держит меня, как держат вещь, чтобы она не упала. Чтобы не сбежала. Хотя я и не думаю бежать. Я уже поняла: бегство — иллюзия. Я принадлежу этому месту. Этому моменту. Ему.
— Кончи для папы, — приказывает он, голос низкий, дрожащий от возбуждения. — Сейчас. Немедленно.
Я не хочу. Я не могу остановить. Тело уже на грани. Напряжение накопилось где-то внизу живота, как клубок проводов, перегретых током. Оно рвётся наружу. Против моей воли. Против моего я. Это не оргазм. Это судорога. Рефлекс. Как если бы кто-то ударил по колену молотком, и нога дёрнулась — без мысли, без выбора. И тогда оно случается. Моё тело начинает биться. Сначала — лёгкая дрожь в мышцах. Потом — спазмы. Спина выгибается дугой. Пальцы судорожно хватаются за край зеркала. Я издаю звук — ни стон, ни крик. Что-то среднее между хрипом и всхлипом. Как будто задыхаюсь. Он чувствует. Улыбается. Ускоряется. Его удары становятся резче, глубже, почти яростными. Он не контролирует себя — он отдаётся моменту, как человек, который достиг вершины после долгого восхождения. Его дыхание — тяжёлое, обжигающее мою шею. Я чувствую, как он напрягается. Как его тело замирает на мгновение — и тогда он издаёт победный стон. Тихий и глубокий. Изливается внутри. До последней капли. До полного опустошения. Он не выходит. Остается. Глубоко.
— Теперь ты папина девочка, — шепчет он на ухо, губы касаются мочки.
Я не двигаюсь. Не дышу. Просто стою. Как предмет. Как память о себе. На запотевшем зеркале — отпечаток моей ладони. Бледный, размытый. Как след призрака. На плече — след от укуса. Красный. Слегка опухший. Место, которое он пометил. А между ног — тепло. Липкое. Его сперма медленно стекает по внутренней стороне бедра. По коже, которая ещё вчера была чистой. По телу, которое ещё вчера принадлежало мне.
Я помню... — шепчет что-то внутри. Не мысль. Воспоминание. Утонувшее. ...мы с мамой выбирали тут платье на выпускной. Я крутилась перед зеркалом, смеялась, примеряла красное, потом синее. Она говорила: Ты такая красивая, моя девочка. Я верила ей. Я верила, что это правда. Что я — чистая. Что я — светлая. А сейчас... сейчас другое зеркало. Другой папа. Другая я. Я стала грязной. Навсегда грязной...
