Кончу в беременную шлюху... — пронеслось в голове. — Прямо рядом с мужем. В его постели. В его доме. А она только сильнее сжимается в оргазме... Словно просит дольше. Словно хочет, чтобы я оставил там всё. Чтобы этот ребёнок, которого она носит, был не от него... А от меня. Наверное, так и зачали его... Так же. Ночью. Когда он спал. Когда она сделала вид, что спит...
Он схватил её за волосы. Рванул назад. Её шея выгнулась, лицо задралось к потолку. Глаза закрыты. Рот приоткрыт. Язык трепещет. Она была близка. Очень. Но не могла позволить себе кричать. Не теперь. Не здесь. Она сжала его изнутри — как последний ответ как признание. Через несколько толчков он кончил. Сильно. До боли. До судороги в пояснице. Сперма хлынула внутрь, обжигая, заполняя. Чуть вытекла обратно — белая, густая — смешалась с её соками, с потом, с молозивом, что сочилось из сосков и падало на простыню, оставляя маленькие пятна, как звёзды на чёрной карте греха. Он вышел. Медленно. Смотрел, как его сперма стекает по её бедру. Как она не двигается. Как стоит — на четвереньках, с провисшим животом, с красными следами на ягодицах, с прилипшими волосами, с грудью, из которой всё ещё сочится жизнь.
Он не поцеловал её. Не сказал ни слова. Просто ушёл. А она осталась. Лежала так ещё долго. Пока не почувствовала, как внутри что-то шевельнулось. Ребёнок. Или это было воспоминание?
Прошло три года...
Не точно, не по календарю, а на ощупь — время сровнялось в липкую, бесцветную массу. Тот ребёнок, чьё шевеление она чувствовала тогда, в ту ночь, теперь спал в соседней комнате. Девочка. Комната была та же. Тот же лунный свет, просачивавшийся полосами сквозь щели в шторах. Тот же муж. Дышал так же ровно, глубоко, доверчиво. Его рука, тяжёлая и тёплая, лежала на её бедре, как грамота о собственности. Он ничего не знал. Никогда не узнал. Иногда ей казалось, что он и не может узнать — его мир был устроен слишком просто для такой сложной грязи. Лена лежала на спине и смотрела в потолок. Внутри было пусто. Не спокойно, а именно пусто, как выгоревшее поле. Тот случай с Сашей не повторился. Он исчез наутро, испугавшись последствий собственной смелости. Исчез, оставив её одну разгребать пепел их ночи.
Но привычка осталась. Привычка к этому ночному бдению, к этому ожиданию. К чувству, что настоящая жизнь — это та, что происходит в промежутках, в щелях между долгом и сном. И в эту ночь щель открылась снова. Из коридора, босыми ступнями, по холодному линолеуму, двигался другой. Не Саша. Более молодой. Более голодный. Он шёл медленно, и его шаги были точной копией тех, первых. Сердце Лены не забилось чаще. Оно лишь тяжело и лениво перекатилось в груди. Дверь была приоткрыта. Он вошёл. Остановился у края кровати.
Она не шевельнулась. Только глаза её медленно, как у ночной птицы, повернулись к нему. Во взгляде не было ни усталого согласия, ни вызова, ни стыда. Было лишь пустое, выжженное знание. Знание того, что так и должно быть. Что это — её природное состояние. Быть холмом, на который приходят чужие, чтобы оставить свой след. Он протянул руку. Лена медленно, не глядя, отвела руку мужа со своего бедра. Тот закряхтел во сне и повернулся на другой бок.
И только тогда она встретила взгляд нового. И едва заметно кивнула...
