— Ммм... Ахх! — вырвалось снова, громче, с придыханием, с дрожью в голосе.
— Разве ты не сильнее возбуждаешься, когда кто-то наблюдает? — спросила она, и впервые в её голосе прозвучало что-то тёплое. Не нежность. А удовлетворение. Как будто она давно знала, что я — такая.
— Ээ... Да... Ахххнн... — признала я. Признала вслух. Перед ней. Перед собой. Перед Богом, которого нас учили бояться. Я была извращенкой. И это знание, это признание, только усилило пульсацию между ног.
— Хех... — она коротко рассмеялась. Не громко. Но достаточно, чтобы я почувствовала — это триумф. — Это доказывает, какая ты извращенка. Не просто мастурбируешь. А играешь на публику. Даже если эта публика — одна я.
Я не стала отвечать. Потому что знала — она права. И потому что мои пальцы уже скользили вниз. По животу. К поясу. К той границе, которую я ещё не пересекала при ней.
— А как насчёт нижней части тела? — спросила она, голос стал ниже, почти шёпотом. — Твоей киски?
Слово киска она произнесла так, будто плевала на алтарь. Так, будто специально оскверняла святое, чтобы показать: теперь здесь её закон. Я замерла. Пальцы зависли у пояса. Сердце колотилось. А внутри — всё сжалось. Готовясь к падению. Одна моя рука сама собой скользнула под резинку шорт, будто пальцы имели собственный разум, собственную жажду. Ткань натянулась, потом поддалась.
— Влажная? — спросила она, и голос её звучал так, будто она уже победила. Будто я была не сестрой, а раскрытой книгой, каждая страница которой — грех.
— Аххх... Да... Уже влажная... — призналась я, и признание это было как плевок в лицо Богу, которому мы молились каждый вечер. Потому что да — я была мокрой. Киска уже сочилась, как переспелый плод, трусиков касались тёплые выделения, которые просачивались сквозь ткань, оставляя след, как уличная шлюха после клизмы.
— Тогда продолжай, — приказала она. — Не зря же ты туда руку засунула.
— Сестричка... Я... — попыталась я возразить, но голос дрожал, как у девки перед первым клиентом.
— Не останавливайся, — сказала она, и в этом не останавливайся было больше власти, чем во всех молитвах отца вместе взятых. — Делай, пока я смотрю. Пока не кончишь. Пока не начнёшь рыдать от удовольствия.
Я замолчала. Потому что поняла: выбора нет. Есть только одно — подчинение. И удовольствие от этого подчинения.
— Ммммм... — только и смогла выдавить я, пальцы уже скользили по клитору, через ткань, давя, теребя, крутясь кругами, как будто пыталась вскрыть замок, который давно уже был открыт.
— Мне не видно, — сказала она, делая шаг вперёд. — Сними шорты.
Я повиновалась. Руки дрожали, но я сняла их. Потом — трусики. Белые, влажные, с пятном на лобке. Осталась голой. Совершенно. Ни единой нитки на теле. Только пышные бёдра, округлые ягодицы, и грудь — огромная, висящая. Прохлада комнаты коснулась разгорячённой кожи, и я вздрогнула. Не от холода. От осознания: я сижу перед ней голая. Перед старшей сестрой. Перед тем, кто теперь владеет мной.
— Посмотри, насколько ты уже мокрая, — сказала она, и её взгляд медленно сполз к моему лобку. — Вся блестит. Щель сочится. Ты такая извращенка! Прямо как шлюха, которую трахают за углом!
— Мммм.... Я думаю, мое тело... Слишком чувствительное... — пробормотала я, пытаясь найти оправдание, хотя знала — его нет. Ни оправданий, ни смысла. Только плоть, которая живёт своей жизнью.
— Я знаю, — усмехнулась она. — Знаю лучше тебя. Смотри, как твои половые губы расходятся. Сами собой. Как будто просят пальца. Или член.
И она сделала это. Её пальцы — холодные, уверенные — коснулись меня. Сначала осторожно, как будто проверяя, насколько я готова. Потом — резко. Она схватила мои внешние губы и развела их в стороны, как будто открывала банку с вареньем. Кожа натянулась, внутренности оказались наружу — розовые, набухшие, влажные, пульсирующие. А потом — палец. Прямиком на клитор. Не нежно. Не ласково. А давила, теребила, крутила, как будто выкручивала болт на двигателе.
— Хьяаааннн! — закричала я, как будто меня пронзили ножом. Но это был не крик боли. Это был крик выброса, разрядки, падения. Тело выгнулось, бёдра задёргались, мышцы сжались, как тиски, и внизу всё взорвалось — волна за волной, как будто мой череп наполнился паром, а киска — спермой, которой там никогда не было.
— Продолжай, — сказала она, не убирая пальца. — Не останавливайся.
— Хорошо... Аххх! Хахххннн... — выдохнула я, падая на кровать, руки сами потянулись к груди, к соскам, к щели, ко всему, что теперь принадлежало ей.
Потому что я больше не была сестрой. Я была её вещью. Её шлюхой. Её грехом. И мне это нравилось. Я начала тереть свою мокрую киску — не осторожно, не как в первый раз, когда ещё пыталась притворяться, а по-настоящему, как шлюха, которая знает, чего хочет. Пальцы скользили по набухшим губам, собирая соки, которые уже текли ручьём, будто мой чертов лобок решил устроить наводнение. Каждое движение вызывало всплеск жара внизу живота, как будто там зажгли факел, и теперь он медленно поджигает всё внутри. Соки начали медленно струиться наружу — прозрачные, густые, как смазка из бутылочки, только вытекающие из самой глубины моей раскрытой щели. Они капали на простыню, оставляя тёмное пятно.
— Да вот так надрачивай свой клитор, — сказала она.
— Ааххххх.... Мммаааххх! — вырвалось из меня, как стон умирающей.
Я водила по клитору кругами, еще сильнее, давила, крутила, щипала, будто пыталась выжать из себя оргазм, как сок из лимона.
— Думаю, твои соски чувствуют себя заброшенными, — добавила она, и в её голосе прозвучало что-то вроде насмешливой заботы. — Неужели ты забыла про них?
Я не ответила. Просто подняла другую руку к груди — к этим двум тяжёлым, пышным полушариям, которые всегда выпирали из моих маек. Мои пальцы схватили соски — крупные, тёмные, уже твёрдые, как камни, — и начали их щипать. Сначала слабо. Потом сильнее. Потом так, что боль пронзала грудь и била током прямо в киску. Я не могла остановиться. Пальцы двигались сами, как будто были одержимы, как демоны, которых я случайно выпустила из своей плоти. Я стонала — громко, хрипло, без стыда. Сладострастно. Как будто мой рот больше не принадлежал мне, а служил только для того, чтобы выкрикивать своё поражение.
— Хех... Тебе так приятно? — спросила она, и в этом смешке было всё: власть, презрение, возбуждение.
— Аааххх... Да... Приятно... Ааххх! — призналась я, выгибая спину, как кошка, которую чешут за ухом, только вместо удовольствия — адское блаженство, которое рвёт тебя изнутри.
— Понятно... — протянула она, медленно вставая. — Теперь поднимем ставки.
И тогда она достала что-то из кармана. Она вытащила вибратор, медленно, как будто показывала святую реликвию. Розовый. Гладкий. В форме яйца, с тонкой полоской силикона вокруг основания. На конце — маленький металлический наконечник, будто бы специально, чтобы доводить до исступления.
— Эээ... Что это? — пробормотала я, хотя знала. Знала с первой секунды. Это был инструмент, созданный для одной цели — ломать женщин, доводить их до состояния, когда они уже не могут говорить, только выть.
— Я дам тебе попробовать, — сказала она, приближаясь. — Ты знаешь, что это, не так ли? Не надо притворяться, что ты невинная овечка. Я же слышала, как ты ночью стонала под одеялом. Как просила воображаемого парня трахнуть тебя покрепче.
— Нет... — прошептала я, хотя между ног уже сочилось сильнее. Будто, готовясь к новому вторжению.
— У меня было чувство, что он тебе понравится, так что я купила его как раз для тебя, — сказала она, проводя вибратором по моему лбу, по щеке, по губам. — Маленький подарок от старшей сестры. За хорошее поведение. Ну, или за плохое. Ты решишь сама.
— Прекрати... — взмолилась я, но голос дрожал не от страха. От ожидания.
Затем она прижала его прямо к моей киске — к самому центру, к клитору, к набухшим губам, к месту, где всё пульсировало, как сердце у загнанного зверя.
— Сестричка... Пожалуйста, прекрати... — выдавила я, но бёдра сами собой раздвинулись шире, приглашая, подчиняясь.
— Посмотрим, что ты скажешь... Когда я включу эту штучку... — прошептала она, и её палец лег на кнопку.
Щёлчок. Тихий. Но в следующую секунду — сладкий ад. Одновременно с тихим звуком моторчика в моём мозгу взорвалась волна ощущений, как будто кто-то вогнал электрод прямо в мой крестец и включил на максимум. Тело выгнулось дугой, руки впились в простыню, ногти впились в кожу бёдер. Я закричала — ни стон, ни вскрик, а рев, как будто меня насильно трахают всем, чем можно.
— Мммаааххх! Ахххх Аххх! Прекрати, ммааххх! — выла я, но никто не остановился. Никто не собирался. Я была в ловушке — между стеной, кроватью и этим розовым проклятием, которое теперь вибрировало в моей плоти, как живое.
— Ну? Тебе нравится? — спросила она, не убирая вибратор. Только усилила давление.
— Хаааххх! Нет! — закричала я, но это была ложь. Чистая, голая ложь. Потому что нравилось. Слишком сильно. Слишком быстро. Слишком грязно.
— Мне кажется, тебе очень приятно... — сказала она, и в её глазах вспыхнул огонь, который я раньше видела только на иконах — огонь суда. Только теперь это был суд над моим телом. — О? Тогда ты можешь кончить прямо сейчас. Не сдерживайся. Давай, кончи для меня. Как настоящая шлюха.
