— Ахаххх... ммм... тебе... они нравятся? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Да... — сказал он, не отрываясь, — я люблю их. Люблю всё в тебе.
И продолжал ласкать. Менял форму, сжимал, поднимал, будто хотел убедиться, что они настоящие, что я — здесь, что это происходит. В какой-то момент я почувствовала его пальцы на пуговице платья. Он пытался расстегнуть. Неуклюже. Слишком торопливо. Я улыбнулась. Даже в этом состоянии — с размытым сознанием, с пылающей кожей, с сердцем, готовым выскочить из груди — я сохранила каплю заботы. Заботы о вещи, которая была когда-то красивой, дорогой, символом того, что я ещё существую как женщина.
— Хихи... — вырвалось у меня, почти смех, почти плач, — я не хочу, чтобы ты помял его... поэтому сниму его сама.
Он замер. Посмотрел на меня. В его глазах — не раздражение, а благодарность. За эту паузу. За возможность видеть. Я села. Медленно. Стараясь сохранить достоинство, даже сейчас. Сняла платье через голову, стараясь не торопиться, чтобы он видел, как ткань скользит по моим плечам, по груди, по бёдрам. Осталась в лифчике — старом, но чистом, с растянутыми косточками — и в трусиках, белых, хлопковых, с цветочным узором по краю. Не соблазнительные. Простые. Как я. Но он смотрел на меня, как на богиню. Я вернулась на кровать. Лёгла. Посмотрела ему в глаза.
— Спасибо за ожидание... — прошептала я.
И в ту же секунду его руки снова легли на меня. На грудь. На живот. На бёдра. Как будто он боялся потерять даже миг.
— Ты выглядишь... очень хорошо в этом платье, — сказал он, но уже лаская меня, уже входя в плоть, как в дом, который всегда был его.
— Спасибо... — ответила я, — это очень много значит для меня.
Я знала, что грудь всегда привлекала мужчин. Ещё с молодости — ещё тогда, когда я работала на швейной фабрике, а мужчины из цеха по металлу бросали взгляды, будто пальцами касались моей кожи сквозь расстояние. Но никогда раньше эти взгляды не вызывали во мне ничего, кроме лёгкого раздражения или усталого равнодушия. А сейчас — когда это был он, мой сын, мой Сашенька, — когда его глаза загорелись при виде меня, когда его голос дрогнул от восхищения, — во мне поднималась волна, тёплая и тяжёлая, как пар из чайника, который долго кипел в одиночестве. Это было не просто удовольствие от комплимента. Это было признание. Признание того, что я всё ещё женщина. Что я всё ещё желанна.
А потом он потянулся к застёжке моего лифчика. Медленно. С трясущимися пальцами. Не потому что не знал, как это делается — он знал. Но потому что боялся. Боялся спугнуть момент. Боялся, что если сделает резко, всё исчезнет, как сон при первом луче света. Щелчок. Ткань ослабла. Грудь освободилась — тяжёлая, мягкая, с сосками, уже напряжёнными до боли, как будто сами тянулись к нему, требуя внимания.
— Твои соски... уже твёрдые, — сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни пошлости.
— Нет... это потому что ты... хаxx... ммм! — вырвалось у меня, но я сама понимала, что лгу. Лгу себе. Лгу ему. Потому что они твердели не от холода, не от случайного прикосновения — они твердели от него. От его взгляда. От его близости. От этого невозможного, запретного, святого-преступного желания.
Он не стал спорить. Просто склонился. И начал лизать. Сначала один сосок — кончиком языка, легко, как будто пробуя на вкус. Потом — сильнее. Обхватил губами. Прижал. Засосал. Я закричала. Нет — не вслух. Внутри. Где-то глубоко, в животе, в сердце, в матке — что-то оборвалось и одновременно вспыхнуло. Тело стало мягким, как воск над свечой. Каждое движение его языка посылало вниз ток, как будто кто-то проводил ток по нервам, ведущим прямо к клитору, к влагалищу, к тем местам, которые давно забыли, что такое истинное наслаждение.
— Если ты продолжишь так лизать... они начнут неметь... ахххнн... — прошептала я, но это были не слова отказа. Это была мольба — чтобы он не останавливался. Чтобы делал это вечно.
Я хотела большего. Хотела, чтобы он опустился ниже. Чтобы коснулся того места, которое пульсировало, как второй пульс, как сердце между ног. И он почувствовал. Как будто читал мои мысли, как будто слышал каждый стон, даже тот, что оставался внутри.
— Как насчёт этого места? — спросил он, и его палец скользнул по внутренней стороне бедра, медленно, мучительно, к тому самому месту, где ткань трусиков уже стала тёмной от влаги.
— А?! — вырвалось у меня, как удар током. Я вздрогнула от предвкушения. От ощущения, что граница вот-вот будет пересечена.
Он улыбнулся. Увидел мою реакцию. И сделал то, чего я боялась и ждала одновременно — провёл пальцем по щели, прямо поверх ткани. Лёгкое давление. Круговые движения. Прямо над клитором.
— Мама, ты уже мокрая... — прошептал он, и я почувствовала, как кровь приливает к лицу, к шее, к груди, ко всему телу, — смотри, на твоих трусиках пятно... оно растёт...
— Прекрати... это... Ты меня смущаешь... ахххнн... — говорила я, но голос дрожал, а бёдра сами собой приподнялись, как будто просили — дави сильнее, трогай, не останавливайся.
— Ты заводишься от меня? — спросил он, и в его глазах блестело не просто желание — а власть. Молодая, чистая, естественная власть сына над матерью, которая больше не сопротивляется.
— Ахххахххх! не... дави так сильно... — выкрикнула я, но на самом деле — он давил идеально. Давил туда, где пульсировала вся моя плоть, где нервы были собраны в один узел, готовый развязаться в любой момент.
Он убрал палец. Показал мне. На кончике — капля. Прозрачная. Блестящая. Моя.
— Ого... посмотри, твоё мокрое пятно становится больше, оно даже намочило мои пальцы, — сказал он, и я почувствовала, как стыд обжигает кожу, как будто я снова стала девочкой, которую застали за чем-то запретным.
— Ммхаххх... прекрати это... — просила я, но руки сами легли на его плечи, удерживая его, не позволяя уйти.
А потом он прижал этот палец к моей промежности и начал двигать — кругами, давлением, вверх-вниз, как будто играл на инструменте, который помнил каждую ноту. И каждый толчок его пальца пронзал меня насквозь. Шёл от клитора в живот, в спину, в шею, в глаза, в губы — я стонала, не узнавая своего голоса, как будто он принадлежал другой женщине. Та, которой я была в юности. Та, которую я потеряла. Но самое страшное — самое сладкое — это то, что мысль о том, что это мой сын, касается меня так, проникает в моё тело через ткань, разглядывает мою влажность, как драгоценность, — эта мысль не отталкивала. Она возбуждала. Сильнее, чем любой мужчина. Сильнее, чем любой сон. Это было так приятно, что становилось больно от наслаждения.
— Твои трусики уже такие влажные... что сквозь них я вижу твою киску, — сказал он, и я почувствовала, как всё внутри сжимается от стыда и возбуждения одновременно.
— Нет... не говори мне... такие вещи... — прошептала я, закрывая глаза, но при этом бёдра сами собой приподнялись, чуть-чуть, как будто помогали ему, как будто говорили: Делай что хочешь. Я твоя.
Он улыбнулся. Потянулся к резинке. И начал спускать трусики. Медленно. Снимая их по бёдрам, по ногам, как будто раздевал святыню. Мне было стыдно. Ужасно стыдно. Что он видит меня голой. Что он смотрит на мою промежность — волосатую, с родинкой у лобка, с морщинками после родов. Что он видит, как она блестит от моих соков, как губы слегка приоткрыты, как будто сами приглашают. Но... По какой-то странной, невыносимо сладкой причине — я не сопротивлялась. Наоборот. Я чуть приподняла бёдра. Помогла ему. И вскоре оказалась полностью голой. Развязанной. Выставленной. Ему. Он смотрел. Без слов. Как заворожённый. Как будто видел не женщину, а источник жизни.
— Не смотри так пристально... — прошептала я, прикрывая лицо рукой, но другую оставила на животе, как будто пыталась защитить то, что уже не подлежало защите.
— Твоя киска выглядит прекрасно... — сказал он, и голос его дрожал, — она блестит от твоих соков... и открыта, как будто ждёт меня...
— Тебе не нужно описывать это так... от этого так неловко... — ответила я
И всё же я чувствовала, как мои соки стекают по внутренней стороне бёдер — тёплые, густые, как весенний сок из расщеплённого дерева, — медленно, но неумолимо покидая меня, вытекая из того самого места, которое теперь пульсировало, как живое сердце, скрытое между ног. Я была мокрой не просто так — я была наполнена внутри, как чаша, которую больше нельзя прикрыть. И он это видел. Он знал. И, вместо того чтобы отвернуться, он опустился. Опустился ниже, к самому источнику, к моему позору и моей слабости, и начал пить.
Его язык — горячий, шершавый, точный — коснулся меня там, где я никогда не позволяла никому прикасаться даже взглядом. Сначала — осторожно. Потом — глубже. Настойчивее. Он облизывал мои половые губы, раздвигал их языком, находил клитор — уже набухший, пульсирующий, как вибрирующая струна — и начинал тереть его кончиком, кругами, с такой силой, что я вскрикивала, будто меня били.
— Не лижи меня... мммахххх! Нет... — вырывалось у меня, но это были слова-обманки, слова, которые я произносила для того, чтобы сохранить хоть каплю достоинства, хоть крупицу иллюзии, будто я ещё могу отказаться. На самом деле — я хотела, чтобы его язык стал частью меня, чтобы он высасывал из меня всё, что было скрыто годами молчания, одиночества, подавленного материнства.
Его нос — твёрдый, мужской — в конечном итоге коснулся моего клитора. Не случайно. Намеренно. Как удар. Как признание. И от этого прикосновения — такого простого, такого животного — всё моё тело взорвалось. Я выгнулась. Захрипела. Пальцы вцепились в простыню, как будто я падала с крыши.
