Я хотела что-то сказать — но из горла вырвался лишь слабый, дрожащий выдох, больше похожий на стон, задохнувшийся ещё до рождения. Я чувствовала, как её пальцы становятся всё смелее — не грубо, но с нарастающей уверенностью, с хищной интуицией, будто она читает мою плоть, как книгу, которую давно выучила наизусть. Они находили то место, где всё внутри сжималось и разжималось, как сердце, спустившееся вниз живота, как пульс, перекачивающий кровь не к мозгу, а к одной-единственной точке, где всё сходилось в болезненном, сладком узле.
— Уже вся течёшь, — тихо засмеялась она мне в висок, и этот смех был не насмешкой, а торжеством, как будто она видела, как распускается цветок, который сама же и поливала. — Простыня под тобой мокрая... Ты и не заметила, да?
Я закусила губу — сильно, до металлического привкуса. Не хотела, чтобы она слышала, как я задыхаюсь, как мой рот заполняется воздухом, который уже не успевает превращаться в слова. Бёдра сами собой подались навстречу её руке, как будто стремились увеличить глубину вторжения, как будто просили больше — глубже, быстрее, сильнее. А в горле стоял тихий, прерывистый стон, который я давила зубами, но он всё равно сочился наружу, капля за каплей, как пот, как смазка как признание.
— Хочешь, чтобы я остановилась? — спросила она, и в голосе вдруг прозвучало что-то почти нежное — не жалость, нет, а какое-то странное, осторожное уважение к тому, что она сотворила со мной.
Я молчала. Не потому что не могла ответить. А потому что ответ был слишком велик для слов. Вместо этого я только сильнее прижалась к ней спиной, уткнулась лицом в подушку, будто прячась от самой себя. Моё тело стало ответом.
— Нет? — переспросила она, и в следующее мгновение пальцы вдруг стали двигаться быстрее, точнее, глубже — не просто теребили, а трахали, как будто высекали искру в камне, как будто знали, где именно лежит взрыв.
— Тогда кончай, моя хорошая... — прошептала она, и в этих словах была власть, была любовь, была угроза. — Кончай тихо, чтобы никто не услышал...
И я кончила. Не просто испытала оргазм — нет. Это было сотрясение. Всего тела. От пальцев ног до затылка. Электрический разряд, как от старой розетки, которой касаешься мокрой рукой — не смертельный, но такой, что мышцы сжимаются сами по себе, будто тебя выключили из мира и включили в другой. Ноги задрожали, как после долгого бега. Пальцы судорожно вцепились в простыню, будто пытаясь удержаться на краю. А в ушах вдруг стал звон — чистый, высокий, как будто кто-то выключил звук всего мира, оставив только пульсацию в висках и тепло внутри, которое медленно, но неумолимо растекалось по всему нутру.
Она не торопилась убирать руку. Даже наоборот — оставила ладонь там, где всё ещё пульсировало, как живое сердце, и медленно, почти бесконечно, гладила меня по волосам другой рукой — будто успокаивала, будто благословляла.
— Вот и всё, — тихо сказала она. — Теперь будешь вспоминать, когда одна останешься... и снова захочешь ко мне.
Я лежала, не в силах пошевелиться. Казалось, что даже глаза тяжелее, чем обычно. В комнате пахло нами — потом, солью, чем-то тёплым и животным, как после долгого сна или болезни. За окном ветер шуршал полиэтиленом на балконе, будто пытался напомнить о реальности. А я знала: завтра будет обычный день — очередь за молоком, заводской гудок в семь, мамин халат на кухне, запах картошки и усталости. Но под этим всем теперь будет это — воспоминание. Тёплое. Мокрое. Тайное.
И я уже знала, что вернусь. Не потому что хочу. А потому что не могу не вернуться...
