— Что ты... — начала я, задыхаясь, но он заглушил мой вопрос.
— Мне чертовски повезло сегодня, — прошипел он, его лицо было так близко, что я чувствовала его горячее дыхание на своей коже. — Такая сочная телка сама плывёт в руки. Отель, конечно, проще, но здесь... здесь интереснее. Адреналинчик.
Его ладони поднялись и грубо сомкнулись на моей груди, даже через одежду сжимая плоть с такой силой, что я вскрикнула от неожиданной боли и... чего-то ещё.
— Ай! Прекрати!
— Давай же, — его голос стал хриплым, низким от возбуждения. — Я на тебя всю вечеринку пялился. На эти дыни под твоей кофточкой. На то, как ты их выпячиваешь, когда смеёшься.
— Это... ммм... — мой протест растворился в стоне, когда его большие пальцы нашли мои соски даже через несколько слоёв ткани и принялись тереть их, давить, щипать. Чувствительность была запредельной, каждый нерв, казалось, оголён и подключён прямо к центру удовольствия внизу живота.
Он больше не притворялся. Он превратился. Из смутно знакомого парня из бара — в волка. В хищника, который почуял слабость и решил взять своё. Я упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но мои мышцы отказывались слушаться, были ватными от выпивки и этого накатывающего, грязного возбуждения. Мои попытки были жалкими, он даже не обратил на них внимания. Его пальцы переключились на пуговицы моей шелковой блузки. Он расстёгивал их медленно, с наслаждением сапёра, обезвреживающего мину. Щёлканье каждой пуговицы отдавалось в тишине парка оглушительным хрустом. С каждым щелчком открывался новый участок кожи, который тут же обдавало холодным ночным воздухом, заставляя покрываться мурашками. Я чувствовала, как моя грудь, освобождаясь от ткани, тяжелеет, наливается, соски становятся твёрдыми камешками, упираясь в кружевные чашечки бюстгальтера.
— Нет... Остановись! — мой крик был уже слабее, больше похож на мольбу.
Он игнорировал. Последняя пуговица расстегнулась. Блузка разошлась, обнажив чёрное кружевное бельё, которое теперь казалось невероятно откровенным под его взглядом. Он зацепил крючок бюстгальтера одним точным движением. Замок щёлкнул, лямки соскользнули с плеч. И моя грудь, полная, тяжёлая, с тёмно-розовыми, набухшими от холода и возбуждения сосками, вывалилась наружу, подставившись под лунный свет и его голодный взгляд.
— Пожалуйста, перестань... — прошептала я, но это было уже не просьбой, а ритуалом, частью этой странной, порочной игры.
Он наклонился, и его горячий, влажный язык грубо лизнул один сосок, затем другой. Он делал это громко, смакуя, издавая откровенно похотливые, чавкающие звуки. Шершавая поверхность его языка обжигала нежную кожу, заставляя всё моё тело содрогнуться в противоречивой волне — отвращения и дикого, запретного удовольствия.
— Ахх... нет... — но мой стон выдавал меня. Он звучал слишком глубоко, слишком по-женски.
— О... — он оторвался, его губы блестели. — Так у тебя тут всё чувствительное. Очень.
Одной рукой он продолжал мять и перебирать одну грудь, его пальцы играли с соском, то сжимая его, то оттягивая. Другой рукой он опустился ниже, скользнул под мою юбку. Его пальцы, холодные от ночного воздуха, нашли чулки, а под ними — тонкую полоску стрингов, уже откровенно влажную.
— Нет... He будь... так груб... axxx... С ними... — я закусила губу, пытаясь сдержать новый стон, но он вырвался наружу, громкий и похабный в ночной тишине. Я сама себя не понимала. Отвращение боролось с пьяным, животным желанием, и желание, подпитываемое его грубой уверенностью, начинало побеждать. Мои соски горели, а между ног пульсировало навязчивое, влажное тепло.
— Если мы будем долго возиться, кто-то может нас увидеть... — его голос прозвучал у моего уха, горячий и властный. — Обопрись руками на дерево... и выставь мне свою задницу. Покажи, как ты её для меня приготовила.
И я... повиновалась. Не знаю, почему. Может, из-за остатков алкоголя, туманящего рассудок. Может, из-за этого грубого, не оставляющего выбора тона. А может, моё собственное тело, преданное и распалённое, уже жаждало продолжения. Со стыдом, от которого горели щёки, я медленно повернулась, упираясь ладонями в шершавую кору. Наклонилась. Моя юбка задралась, обнажив бёдра, чулки и ту самую узкую, тёмную полоску ткани, врезавшуюся между ягодиц. Я чувствовала, как позорная влага проступает насквозь, делая ткань ещё более откровенной.
— О... — его восхищённый выдох обжёг мне спину. Он стоял сзади, его взгляд прожигал меня насквозь. — Так ты уже вся мокрая. Исходишь на меня. И твой клитор, наверное, уже твёрдый, как горошина, и просится, чтобы его тронули. Так?
— Нет... не говори этого... — я прошептала, уткнувшись лбом в дерево, но мои бёдра предательски подались назад, навстречу тому, что должно было случиться.
Сознание, затуманенное алкоголем и нахлынувшим животным возбуждением, зафиксировало лишь отрывистые, яркие вспышки. Его пальцы, грубые и требовательные, впились в тонкий поясок моих трусиков. Резким, почти яростным движением вниз он стянул их с моих бёдер, не церемонясь, не спрашивая. Шёлк и кружево скользнули по коже, вызывая мурашки, и застряли где-то на уровне лодыжек, жалкой, забытой помехой. Но он не стал снимать их до конца. Эта деталь — беспомощно болтающиеся на щиколотках остатки моего белья — казалась сейчас невероятно похабной, символом полной утраты контроля. Затем он сильной рукой подхватил мою ногу у бедра, заставив опереться на него, широко раскрывая доступ. Я висела на нём и на дереве, совершенно обнажённая сзади, открытая ночному воздуху и его взгляду.
— Свет луны так красиво играет на тебе, — его голос, хриплый от желания, прозвучал прямо у моего уха. — Он ложится на бёдра, скользит по ягодицам... и отражается в соках твоей киски. Будто ты уже вся завелась от одной только мысли.
— Не говори этого... — выдохнула я, но мои слова потеряли всякую силу, превратившись в слабый стон.
Я не могла поверить что стою тут, почти голая, что мы будем делать это, прямо здесь, под открытым небом. Его рука, только что ласкавшая мою промежность, убралась. Я почувствовала пустоту, леденящий холод между ног, и тут же — новое, куда более внушительное и жаркое прикосновение. Что-то твёрдое, упругое, пульсирующее живым жаром упёрлось в мою мокрую, распахнутую плоть. Его член. Он водил им туда-сюда, снаружи, шлёпая по моим полным губам, царапая нежную кожу головкой, смазывая её моими же собственными соками, которые текли теперь ещё обильнее от этого предвкушения. В голове, будто в лихорадочном бреду, пронеслось: Совершенно незнакомый человек. Я не знаю даже его имени. И сейчас он войдёт в меня. Сейчас он будет трахать меня, как шлюху, в парке. Мысль должна была ужаснуть. Но она лишь заставила внутренние мускулы судорожно сжаться в предвкушении, выжав новую струйку влаги навстречу его жажде.
— Совершенно мокрая, — констатировал он, и в его голосе слышалось дикое удовлетворение. — Я так и думал. Вся истекаешь. Готова принять.
И он вошёл. Не резко, не с размаху, а с медленной, неумолимой, властной силой. Он не просто проник — он заполнил. Его член, казалось, раздвигал не только плоть, но и само моё сознание, вытесняя все мысли, кроме одной: он внутри. Глубже, чем я могла себе представить. Он вошёл на всю длину, до самого основания, упираясь в какую-то невероятно чувствительную точку глубоко внутри, от которой у меня потемнело в глазах и вырвался дикий, нечеловеческий вопль.
— Аххх! Не... аххх, чёрт... — я закусила губу, но стоны рвались наружу сами, с каждым его движением.
А он двигался. С самого начала с какой-то первобытной, хищной силой. Его толчки были не просто глубокими — они были сокрушительными. Каждое движение его бёдер вперёд вбивало меня в шершавую кору дерева, заставляя кожу на груди и животе сдираться. Мои руки, упиравшиеся в ствол, бессильно скользили, я цеплялась ногтями, пытаясь удержаться, но с каждым ударом меня отбрасывало обратно на его железный стержень. Я была насквозь мокрая, и это позволяло ему беспрепятственно, с влажными, похотливыми звуками чмок-чмок-чмок, засаживать его в меня снова и снова, до самого горла, казалось бы. Звуки нашего соития — шлёпки кожи о кожу, чавканье, мои придушенные крики — казались оглушительными в ночной тишине.
— Кто-нибудь нас обязательно обнаружит... — он прошипел, не сбавляя темпа, его дыхание было горячим и прерывистым у моего уха. — Если ты продолжишь выть, как потерпевшая кораблекрушение. Орать на весь парк.
Ужас придавил меня. Если нас увидят... Мысли о позоре, о полиции, о лицах прохожих пронзили мозг, как ледяные иглы. Я впилась зубами в собственную губу до боли, до вкуса крови, пытаясь загнать стоны обратно в горло. Они вырывались теперь в виде хриплых, задыхающихся всхлипов. Дерево подо мной дрожало и скрипело от силы его напора, с него сыпались мелкие кусочки коры. Моё тело стало марионеткой в его руках, раскачиваемой в такт его яростным, неистовым толчкам.
— Забавно, — он хрипло рассмеялся, чувствуя, как я вся напряглась в тщетной попытке заткнуть себя. — Смотреть, как ты пытаешься сдержаться, когда твоя собственная киска жадно хватает меня и стонет сама по себе. Чувствуешь, как она обвивает меня?
И тогда, словно решив добить окончательно, он изменил угол. Одной рукой он крепче вцепился мне в бедро, другой опустился между наших тел. Его большой палец нашел тот самый маленький, невероятно набухший и болезненно чувствительный бугорок — мой клитор, истерзанный трением и возбуждением. Он прижался к нему, не двигаясь, просто оказывая грубое, давящее, невыносимо точное давление как раз в тот момент, когда он вошёл в меня особенно глубоко. Это было слишком. Контроль рухнул. Спина выгнулась неестественной дугой, живот втянулся, и из моего горла вырвался не крик, а какой-то протяжный, сиплый вой, от которого, казалось, задрожали листья на деревьях.
