- Вы что, голый?!
- А ты не видишь?
- Совсем стыд потеряли, да?
- А какой тут стыд? Я мужик, ты баба — и все дела. А ты, чем кочевряжиться, да цацу из себя строить, разделась бы, да и согрела старичка. Глядишь, мы и пришли бы к пониманию.
- Не могу я, вы что, совсем с глузду съехали, буровите что попало? - Шептала Маша горячими губами, сама не понимая своих слов. Мелькнула мысль убежать, но что - то ее останавливало.
- Али ты замужняя?
- Нет, говорю же вам. Но мне все равно стыдно.
- Но в руках — то твоих стыда нет?
- И что?
- В руки возьми его, аки голубя. Он не кусается.
- Ого, «голубь», он у вас целый змей. Не могу я, - умоляла девушка, уже окончательно теряя голову и шаря у старика под халатом.
Она живо нашла его член, сжала его двумя руками.
- Да ты, я вижу, девка, голодная. Давай — ка, угостись, - откинул он полу халата. - Соси, пока Петрович - в зоне доступа.
Маша растерянно огляделась вокруг невидящими глазами, потом медленно подобрала волос, и, потянувшись, лизнула головку.
- Ишь ты, - вздрогнул дед. - Язычок у тя какой горячий, да шаловливый.
Ну, девка, ублажи старичка.
Теперь Маша сосала и облизывала уже не стесняясь, жадно и подробно.
- Давай — ка, любезная, разоблачайся, да покажи свой рубец. Дюже я до него теперь охочий.
Маша поднялась и начала раздеваться, потянув свитерок с елочкой через голову. Предметы одежды, покидая ее тело, обнажали ее женское естество — красивое в своем молодом совершенстве и безобразное в половом возбуждении. Соски дерзко торчали, клитор окреп, как орешек.
- Вон, как тебя разобрало — то, голубушку. Ты давай, оседлай его сама, сам — то я уж и не встану.
Девушка ловко взобралась на постель, поймала под собой рукой член, вслепую направила его в себя и разом опустилась на него по самый корень. Вздрогнув, она замерла и первый раз кончила, схватившись мелкой дрожью.
- Не спеши так, милая, - кряхтел дед. Я тут, я никуда не денусь, а ты объезди его как следоват. Стосковался он по подруженьке верной, да преданной.
Придя в себя, закусив губу, безумно мерцая глазками, растрепанная Маша потихоньку начала двигать задом, поглощая и выпуская член. Ее движения становились все размашистее, все яростнее. Она злилась и извивалась от того, что кровать неудобная, а дед почти не помогает ей. В ярости она щипала его грудь, зло рычала и шипела.
От был в ней так глубоко и смачно, что она отчаянно обжимала его всеми своими губами, как невеста любимого, чувствовала его пупком и маткой. Казалось само сердце распласталось на его головке и трепыхается там, как лягушка.
Такого глубокого проникновения она не испытывала никогда. Наконец она поняла, что такое настоящий секс и наслаждалась им обстоятельно и сытно, с пенкой и кремом.
О, да, она поняла, что настоящий трах, это не ударная и бездумная шахтерская работа, а такие вот мимолетные и точные касания, которые давал ей этот старый партнер, которые утоляли ее всю, до донышка.
Теперь этот проклятый дед — разлучник доводил ее до исступления, вкручивая в нее свой горячий, скользкий член, пальцами играя на ее сосках, ягодицах и клиторе, как на флейте.
Совершая круговые движения крепкой, обслюнявленной смазкой попой, Маша, как по спирали восходила на пик блаженства.
И когда она в очередной раз качнулась, уже не заполошно и с кондачка, а медленно смакуя, ей показалось, что само небо разверзло над ней свои облака, синь ударила ей в глаза, и солнечные лучи, включившись по кругу, качнулись над ней своим ярким веером.
Свалившись на грудь любовнику, она чувствовала, как пульсируют в унисон его член и ее натруженное влагалище, до боли, до скрипа стиснувшее его, словно десница Венеры.
- Ты теперь полежи, - ласково гладил дед свернувшуюся рядом калачиком любовницу. - Ишь ты, жаркая какая, как печь. Все косточки мне прогрела, до самой маленькой. А я тебе сказку скажу. Хочешь сказку?
- Какую? - Живо вскинула свои зеленые глаза Маша.
- Жили — были дед, да баба… Ты теперь выходит - бабка моя. Согласна?
- Согласна! - Преданно закивала Маша и залилась счастливым смехом.
V.
- Плохо дело, старик, - говорил молодой врач «Скорой помощи», лежащему пластом Петровичу, подробно послушав его спину.
- Пошто так?
- Похоже, стопроцентный износ. Заберем тебя в стационар, проверим, но, скажу тебе прямо, твое время вышло.
- Стал быть погас в топке огонь?
- Выходит так. Где — то ты переволновался, перевозбудился сильно, понимаешь? Беречь себя надо было, а ты напрягся. Ну, признавайся, что случилось?
- Израсходовался значит Петрович. А я на молоденькой собрался жениться, слышь? - Улыбался дед во весь рот, показывая все свои три зуба, - молоденькую хотел в дом принять. Такая хорошенькая и чистенькая, что сил нет.
- Вот оно что. Что ж, бери, ну если только если в качестве сиделки.
Старик помолчал:
- Это что ж выходит, я буду лежать, а она сидеть будет на табуретке?
- Зачем «сидеть», и ей дело будет — воды подать, утку вынести.
Дед положил руку на лоб, опустил веки. Его косматые брови поднялись скорбным домиком.
VI.
На утро Маша скреблась в дверь с лестничной площадки, но с той стороны не отвечали.
- Петрович, миленький, открой. Я сердцем чую у тебя какая — то беда.
За дверью молчали.
- Я тебе вареничков домашних принесла, вкусные очень. Открой, я тебя любого любить буду.
На этот раз у квартиры острее обычного пахло лекарствами.
- Иди отсель, - долго помолчав, отозвался дед. - Иди, а то милицию позову. Плохая ты.
Зашаркали удаляющиеся шаги. Еле передвигая ноги, старик обошел комнаты, потушил везде свет.
Потом лег на постель и закрыл глаза. Рука, лежавшая у него на впалой груди, свалилась и повисла над полом, с ладони упали две таблетки, одна укатилась глубоко под кровать...
VII.
Маша тихо брела по осенней по аллее, пальчиками собирая слезы с ресниц. Мир казался ей черно — белым.
- Ты что, так из — за квартиры расстроилась, что — ли? - Гладила мама по волосам плачущую дочь. - Да черт с ним, с козлом этим и с квартирой его, другого найдем. Кто ж знал, что он такое хамло.
- Что же ты наделала, мама...
- Я тебе сейчас по губам дам. Или у вас что — то было?!
В тот вечер Маша долго сидела у окна, муж Эдик крутился рядом, терялся в догадках, звал в постель, но жена не шла.
Маша смотрела в стекло сквозь набегающие и набегающие на глаза слезы.
Ей казалось, что там, в темноте, видит она маленькую кочегарку и живой огонек в беспросветном мраке севера.
«Раскажи мне, как синица тихо за морем жила,
Расскажи мне как девица за водой по утру шла»...
Эпиграф
