— Вот видишь, — его голос прозвучал прямо у ее уха, спокойный, почти деловитый, и этот контраст с ее собственным бушующим миром был оскорблением хуже любого удара. — Не такая уж и скучная. Твое собственное тело со мной соглашается.
Он не остановился. Не дал ей опомниться, отдышаться, собрать осколки своего достоинства. Он начал двигаться. Не спеша, но с той же железной, неумолимой силой. И это движение стало просто продолжением того первого взрыва.
Второй оргазм нагрянул почти сразу же, едва она успела осознать окончание первого. Он не был таким всесокрушающим, но более глубоким, извилистым, выжимающим изнутри тихий, протяжный стон. Ее пальцы впились в холодный камень пола, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом катящемся хаосе.
— Ах… Стой… — выдохнула она, но в ее голосе не было приказа, лишь слабая, сломленная мольба.
— Молчи, — отрезал он, и его движение стало чуть резче. — Ты же хотела развлечений. Получай.
Третий. Четвертый… Она потеряла счет. Они накатывали один за другим, сжимаясь в спираль, где уже не было ни начала, ни конца, только непрерывная судорога наслаждения. Гордость испарялась вместе с силами. Ярость тонула в этом физиологическом потопе. Она перестала пытаться что-то говорить. Ее мир сузился до точки соприкосновения их тел, до каждого толчка, который отзывался новым витком безумия в ее истощенной, но неумолимо реагирующей плоти.
Когда он, наконец, ненадолго остановился, она не могла пошевелиться. Лишь грудь судорожно вздымалась. Он позволил ей сделать один полный, дрожащий вдох, прежде чем произнести:
— Ну что, королева? Еще скучно?
И в его голосе она услышала не вопрос, а приговор. Приговор к тому, что эти три дня будут не битвой, а долгим, методичным уничтожением.
И время в Аду потеряло смысл. Оно измерялось не часами, а волнами оголтелого удовольствия, сменяющимися периодами полного, ошеломляющего истощения. Теперь оно измерялось ее собственными стонами, которые становились все более хриплыми и бессильными.
Она двигалась сверху, ее тело, некогда полное демонической грации, теперь было просто механизмом, выжимающим из себя последние искры чувств. Кожа, покрытая слоем пота, ее собственных выделений и его семени, липко шуршала о его живот. В воздухе стоял густой, терпкий запах — смесь серы, половой смазки и человеческой плоти.
Макс лежал, опираясь на локти, его взгляд был тяжелым, оценивающим. В нем не было ни наслаждения, ни усталости — лишь холодное наблюдение.
— Сколько часов подряд я тебя уже имею, — произнес он ровно, голос звучал удивительно четко в тишине, нарушаемой только шлепками тел и ее прерывистым дыханием. — А ничего так и не получил. Зато ты вся липкая и скользкая. Как выпотрошенный угорь.
Слова, грубые и оскорбительные, вонзились в нее острее любого клинка. Они вырвали из ее горла не стон, а низкий, животный рык ярости и унижения.
— Часы? Наглый... — выкрикнула она, и в отчаянии, пытаясь вернуть контроль, ускорила движения до безумия, став просто вихрем боли и наслаждения. Ее тело, скользкое и горячее, прилипало к нему. Внутренние мышцы, уже измученные, судорожно сжались вокруг него с силой, на какую только были еще способны. Ее ногти, острые и черные, впились в его бедра, оставляя на коже багровые полосы. — Я... сделаю... так... чтоб ты... взорвался... Каждое слово вылетало между стоном и выдохом. Она прижалась к нему всей тяжестью, пытаясь задавить, поглотить, стереть эту холодную усмешку. — Кончи... наконец... или... утонешь?
На миг она приподнялась, откинув назад серебряные, слипшиеся от пота волосы. В свете адского пламени ее кожа, покрытая смесью жидкостей, мерцала и блестела, как лакированная. Она демонстративно показала себя — всю эту липкую, оскверненную, но все еще прекрасную в своем падении плоть. Это был жест отчаяния, вызов: «Смотри, до чего ты меня довел. И я все еще сильнее».
Он посмотрел. И его губы растянулись в улыбке, которая не имела ничего общего с теплом.
— Вы готовы, дети? — произнес он вдруг громко и четко, как конферансье, открывающий цирковое представление.
Ритм ее бедер споткнулся. Глаза, алые и мутные от страсти, расширились от чистого, неподдельного недоумения. Ярость смешалась с растерянностью, и это было невыносимо унизительно.
— Дети? Ты... с ума сошёл? — прошипела она, сжимаясь внутри него так, словно хотела раздавить. Она потянулась к расстегнутому пиджаку, который болтался на ней, сорванный еще в первые часы, поправила порванный бюстгальтер — жалкая попытка прикрыть наготу, которая уже ничего не значила. — Я... твоя... страсть... твое наказание... кончи... или... молчи...
— Ну а как же смысл любого секса, — продолжил он с плотоядной усмешкой, будто ведя научную дискуссию, — чтобы потом появились дети? Биология, королева. Оплодотворение. Продолжение рода.
Ее терпение лопнуло. Мысли о потомстве, о будущем, о какой-то биологической норме в ее личном, вымершем аду казались такой дикой, такой оскверняющей насмешкой, что переполнили чашу.
— Дети? В Аду? — ее рык стал сиплым, хриплым от непрекращающегося напряжения. Она царапнула его грудь, уже исчерченную десятками таких царапин. — Наглый... глупец... Мой... смысл... - твои... стоны... твоя... гибель... кончи... или... забудь... эту чушь!
Он не унимался, продолжая свое «просвещение» с ледяным спокойствием, описывая процесс зачатия с неприличной детализацией. Каждое его слово было иглой, вонзающейся в ее демоническое самолюбие. Она не была сосудом для продолжения рода! Она была концом всего! Абсолютом!
— Биология? Для смертных! — выкрикнула она, ускоряясь в яростном, почти истеричном ритме, пытаясь заглушить его голос физическим давлением. Ее ногти впились в его плечи. — В Аду... нет... твоих... зигот! Только... моя... власть! Кончи... или... заткнись... навеки!
— Смертный, несмертный, — парировал он, будто не замечая ее ярости, — а физиология у всех одна. Все мы вышли из воды.
Этот примитивный, научно-популярный тон свел ее с ума. На мгновение она замедлила свой бешеный вихрь. Ее грудь высоко поднялась на тяжелом вдохе. Она попыталась выпрямиться, сделать гордое, презрительное лицо, поправить воображаемый галстук — жест абсолютно абсурдный для голой, покрытой потом и спермой женщины, сидящей на мужчине.
— Физиология смертных... скука... — произнесла она, стараясь вложить в голос ледяное высокомерие, но он все равно срывался на хрип. Внутри она слабо сжала его, прижимаясь. — Но мой огонь... жжёт... Кончи... наконец... и прекрати этот бред.
— В твоем случае — огненная вода, — бросил он, и в его глазах мелькнула искра насмешки.
Ее презрительная усмешка стала уже настоящим оскалом. Она снова рванула в бешеный темп, ее тело, покрытое смесью, теперь казалось не просто липким, а будто пылающим липким нектаром.
— Огненная вода? Твоя... жалкая... струя? — она наклонилась, ее губы почти коснулись его уха, а зубы — мочки. — Залей... меня... ею... если осмелишься... или... угасни... навсегда, червь.
И тогда он произнес слова, которые стали приговором ее сопротивлению:
— Прошли трое суток. Ты измотана до невозможности. Ты не можешь самостоятельно не то что сесть на свой трон, а подняться из лужи своих собственных выделений.
Это была не насмешка. Это был констатация факта. И она ощутила его всей своей израненной сущностью. Напряжение спало. Ее бедра замерли. Силы покинули ее одним махом. Она не упала, а скорее осела на него, ее тело безвольно обвисло. Дрожь, не от страсти, а от полного мышечного истощения, сотрясала ее. Она попыталась оттолкнуться, сесть рядом, но ее руки, слабые как у младенца, лишь обвисли вокруг его шеи.
— Три... дня... — прохрипела она, и это был звук поломанного механизма. — Ты... изверг... Она попыталась отползти, но только перекатилась на бок, в ту самую липкую, отвратительную лужу, и упала на спину, беспомощно, как перевернутый жук. Но... я... королева... — шепотом добавила она в пустоту, и это было самое жалкое, что она произносила за всю свою долгую жизнь. Ее внутренности, предательски пустые и раздраженные, слабо сжались в памяти о нем. — Ещё... раз... или... помоги... встать...
Он поднялся. Встал над ней, смотря сверху вниз. И в его глазах не было ни жалости, ни страсти. Был только финальный акт.
— И вот тут момент настал.
Он не предупредил. Не приготовился. Просто излился. Но это не было извержением в биологическом смысле. Это был поток чистой, концентрированной энергии, грубой мужской силы, физическим воплощением его полной победы. Поток, который не просто заполнил ее — он снес ее.
Ее тело, лежащее в луже, было отброшено, как щепка. Оно с глухим шлепком прилипло к противоположной стене из черного базальта и замерло там, приклеенное густой, белой субстанцией, стекающей по камню. Она завизжала — коротко, пронзительно, от неожиданности и от нового, шокирующего оргазма, вырванного у ее истощенного тела этой грубой силой. Ее ноги подкосились, но стена не давала упасть.
— Наконец-то... — выдохнула она хрипло, уже не понимая, о чем говорит — об его финале или о конце своих мучений. Она медленно сползала вниз по стене, оставляя за собой влажный след. Ее бедра судорожно сжались. — Тринадцать? Наглый... ублюдок... Слабая, почти угасающая ярость попыталась вспыхнуть в ней при этом абсурдном числе. Она почувствовала странную тяжесть, тепло в самом низу живота. И покраснела — не от стыда, а от бессильной ярости против собственной биологии, которая, казалось, сработала по его мерзким правилам. — Я... уничтожу... их... всех...
