СТОП-КАДР. СЕПИЯ. ЦИТАТА. «ВЫ У МЕНЯ СЕЙЧАС ДОГОВОРИТЕСЬ!» — МАРИЯ ИВАНОВНА КОПЕЦ, БЕЗ ПЯТИ МИНУТ ЗАСЛУЖЕННЫЙ РАБОТНИК ФИЗИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ.
Кабинет 307 был комнатой БЖД — ключ от нее всегда был у Марии Ивановны с собой. Мария Ивановна сидела за столом на возвышении, словно на троне. Перед ней стояли Влад и Аня.
— Итак, спецсовещание, — начала она, глядя на свои записи. — Я провела анализ ситуации. Аня, по ее собственным словам, «выпускает пар» через самостоятельные практики, представляя Петрова в обстановке, цитирую, «заката над Парижем, а не в общаге с кроссовками под кроватью». Предоставленные дикпики Петрова она назвала «визуальным спамом». Вывод: она пользуется образом, но исключительно ментальным, и не нуждается в оригинале. Тут, кажется, все ясно.
Она перевела взгляд на Аню.
— Это никуда не годится, Подъельникова. Ты требуешь романтики. Но по факту вы с Петровым не делаете даже того, что ты делаешь в одиночку! Объясни это противоречие.
Аня покраснела, но голос ее был тверд.
— У нас есть договоренность. Первый раз должен быть идеальным. При свечах, чистом постельном белье, после идеального свидания. Петтинг... он портит все. Это уже не невинность, но еще не событие. И потом, у меня хоть и повышенная, но не такая уж большая стипендия!
— И что? — не поняла Мария Ивановна.
— Я разорюсь на трусах! — вырвалось у Ани с искренним, почти истеричным отчаянием. — Когда он меня гладит через одежду, я... я уже увлажняюсь! Когда он трогает мою грудь — я мокрею! Когда его рука забирается ниже пояса — я уже теку рекой! А мой... мой... э-э... женский секрет — он жутко плохо отстирывается! Всегда потом видно пятно, если внимательно смотреть! Я не могу надеть трусики, на которых остается такой намек! Это же антисанитария чувств!
Влад стоял, сгорбившись. Мария Ивановна несколько секунд молчала, ее лицо было неподвижной маской.
— Позволь уточнить, — наконец сказала она с ледяным спокойствием. — Твое влагалище производит настолько стойкий биологический материал, что он выдерживает стирку с пятновыводителем, но твои романтические чувства не выдерживают вида чистых, но слегка... неидеальных трусов?
— Можно же просто снимать их заранее! — выдохнул Влад, осененный гениальной идеей.
— НЕТ! — закричала Аня. — Потому что если я их сразу сняла, это уже не спонтанный петтинг! Это запланированная прелюдия к сексу! А для секса, повторюсь, нужны условия! И лучше — идеальные!
— Погодите, — вдруг ледяным тоном произнесла МарьИванна. Ее взгляд стал острым, как у следователя, нащупавшего противоречие в показаниях. — По-моему, вы мне морочите голову. Получается, у вас вообще никогда не было секса, потому что не было «идеальных условий»?
Ребята дружно кивнули.
— А что вы тогда написали оба в анкетах? — она полистала записи. — «Я девственник» — «нет», «количество партнеров» — «один»? Что за совместная галлюцинация?
Аня перевела дух, как перед прыжком с вышки, и выпалила:
— Секс у нас был. Но мы его не считаем!
— Что это, черт возьми, значит? — лицо МарьИванны побагровело.
— Ну, мы... мы однажды увлеклись, — Аня говорила скороговоркой, глядя в стену, но ее голос невольно оживился, погружаясь в воспоминание. — Это было у моей подруги Лены на ее дне рождения, но вечеринка должна была начаться поздно. И все почему-то... ну, в общем, мы остались одни в квартире часов на пять. А я хотела испечь торт. А было новое платье, я, конечно, сняла его. И надела... ну, просто фартук. Кухонный.
(Мария Ивановна прикрыла глаза, мысленно дорисовывая картину, которая ей была ясна как день: Аня на кухне, залитая вечерним солнцем, и только этот фартук на голом теле).
— И Влад решил помочь. У нас были взбитые сливки в баллончиках. И началось... ну, не очень полезно для торта. Он выстрелил мне в плечо. Я ему — в щеку. Потом еще куда-то... Мы смеялись, возились, боролись за баллончик, и от этой возни фартук начал развязываться сверху... Чуть-чуть, потом еще... Я даже не заметила сразу, пока не увидела, как он смотрит. Но мы дальше боролись, и крем как раз попал на сосок. И он наклонился и... слизал его. Языком. Потом выстрелил из баллончика мне... ну, почти на грудь снова, и опять слизал. Целенаправленно.
(Аня замолчала, ее лицо пылало, но она продолжала, будто под гипнозом).
— Фартук у меня развязался сзади и дальше сползал... И крем тоже попадал уже... ниже. И он, чтобы не терять ни капли продукта... продолжил уборку. Устно. Я стояла, прислонившись к холодильнику, а он... ну, он был уже на коленях. И все эти языком... Снизу... Сначала щекотно, а потом невероятно... И тело Петрова... Оно было все липкое от сливок, горячее и... А я была вся совсем мокрая. Сверху уже высохла, а чем ниже, тем мокрее. И вся липкая. И мы как-то так, не отлипая друг от друга, доползли до дивана в комнате. И там... там оказалось, что он уже совсем твердый, а я... ужасно мягкая.
(Аня помедлила, но все-таки решила продолжить).
— Сначала было больно. Потом... не больно. Потом стало так хорошо, что я перестала думать. Про торт, про сливки, про гостей, которые скоро придут. И я почувствовала, как внутри меня начинает нарастать что-то огромное, теплое, как волна. И я вдруг представила... эту волну. Как самую что ни на есть настоящую. И я испугалась. Что зальем мы диван, ковер, что Лена все поймет, что это будет конец света, пятно на всю жизнь... И сказала «Стоп»!
Влад издал странный тихий звук, похожий на всхлип.
— «Стоп» — это наше стоп-слово, — пояснила Аня. Ну и мы потом решили, что этот раз — он не считается!
Мария Ивановна приложила ладонь ко лбу, как будто пытаясь вправить себе мозги. Паззл складывался, но картина получалась явно не та, которую она ожидала получить. Перед ней вырисовывался идеально отлаженный механизм взаимоуничтожения, где любовь, страх и перфекционизм сплелись в тугой узел, который нельзя было разрубить, а только кропотливо распутывать.
Она перевела взгляд на Аню.
— Твоя проблема, Подъельникова, системна. Химия твоих чувств к Петрову с треском проигрывает войну химии бытовой. Ты готова к подвигу, но пасуешь перед перспективой выкинуть пару трусов за три сотни. Ты готова отдать ему сердце, душу и голые сиськи, но не готова простить себе испорченное белье или следы на диване. Это не любовь, это — логистический кошмар с элементами чувств. Что, дорогая моя, и есть главная трагедия поколения, выросшего на инстаграмных тиктоках и инструкциях к пятновыводителям.
Она встала.
— Но я здесь для того, чтобы решать проблемы. И эту проблему я решу. Методически, а затем практически!
— Нет, подождите, — сказала Аня, словно решилась на что-то важное. Лицо ее было уже совсем пунцовым. — Вы не понимаете! Вы думаете, что «следы на диване» — это была бы пара капель? Или даже пятно? Нет! Это... это...
— Ы-ы-ы, — простонал Влад, предчувствуя новую волну откровений.
—Я... я когда уже совсем возбуждаюсь... ну, в смысле, когда дело доходит до... финала... у меня... ну... оттуда... бры... брыз... — она задохнулась, не в силах договорить.
— Выделительная система переходит в режим тушения пожара, — сухо подсказала Мария Ивановна.
— Да! — выдохнула Аня с облегчением. — Очень обильно. Я дома, когда одна, сама с собой, я специально готовлюсь! Стелю два полотенца, сверху простыню, которую не жалко... Иначе матрас промокает насквозь! Это же дико! Это ненормально! Как я могу допустить такое при Петрове? Он же подумает, что у меня неконтролируемый мочевой пузырь или я вообще инопланетянка!
Мария Ивановна медленно опустилась на стул, ее педагогическая уверенность дала трещину.
— То есть... ты, с одной стороны, боишься пятна на трусах размером с пятирублевую монету, а с другой — скрываешь от парня, что твой оргазм способен затопить палубу авианосца? У тебя, Подъельникова, проблемы с масштабированием. И с приоритетами.
— Я не скрываю! Я... откладываю! Пока не найду решение! Я читала форумы, это называют «сквиртинг», но там говорят про «капли»... а у меня в таких масштабах, что это уже не капли, а... поток! Я пробовала меньше пить воды перед процессом. Не помогает! Пробовала специальные упражнения — только хуже!
Влад смотрел на нее, и его выражение лица медленно менялось от шока к... благоговейному ужасу, смешанному с диким любопытством.
— Ты... то есть... настолько? — выдавил он.
— Настолько, что я однажды случайно залила ноутбук! С дивана! — рыдая, призналась Аня. — И я не могу себе позволить такую антисанитарию с любимым человеком! Представь: романтическая атмосфера, свечи... а потом ты тонешь! И воняет потом псиной, потому что простыни, если их не замочить сразу в порошке, потом пахнут!
Наступила долгая пауза. Даже плакат «Спасение утопающих» на стене казался теперь зловеще уместным.
Мария Ивановна вздохнула. Ее голос стал неожиданно нежно-дружественным и при этом профессиональным, как у телеведущей утреннего шоу.
— Во-первых, это нормально. Просто твой организм — рекордсмен. Но рекорд этот — не мировой, и вряд ли даже областной, даже среди юниоров. И потом, помнишь песню? «Мы хотим, мы хотим всем рекордам наши звонкие дать имена»... — Мария Ивановна мечтательно закатила глаза, но через секунду вернулась в прежний режим, поняв, что песни такой ни Аня, ни Влад не знают.
