«Ну и что ты теперь? Ворона? Лиса сбрила хвост и стала галкой».
Шэрон плакала в подушку, но не перекрашивалась обратно. А через год, не дожив месяц до восьмидесяти, бабушка тихо умерла во сне — так же, как жила последние годы: без лишнего шума, без прощаний.
После неё в доме остался только язык. И старый фотоальбом в потрёпанном кожаном переплёте, который пах пылью и старой бумагой. На одной из страниц — пожелтевшая чёрно-белая фотография: маленькая девочка лет шести в белом платье с кружевным воротничком стоит между двумя взрослыми. Мужчина в военной форме, с серьёзным лицом и орденскими планками на груди. Рядом — женщина с аккуратной укладкой, в строгом платье, но с мягкой улыбкой. Девочка, это была бабушка, держит их за руки и смотрит прямо в объектив, улыбаясь так широко, что видны ямочки на щеках. На обороте фотографии — надпись аккуратным почерком по-русски: «Кёнигсберг, 1948. Оля с мамой и папой. Счастье».
Шэрон знала русский лучше, чем кто-либо в институте мог подозревать. Не академически идеально — с лёгким ирландским «р», которое иногда скатывалось в мягкое «г», с неправильными ударениями на некоторых словах, которые она слышала только в бабушкином исполнении. Но свободно. Живо. Она могла выругаться по-русски так, что даже бабушка бы одобрительно хмыкнула и сказала: «Ну вот, теперь хоть по-человечески».
Иногда, когда никто не слышал, Шерон включала русские песни в наушниках и подпевала — тихо, почти шёпотом. Иногда ругалась на себя по-русски, когда падала или проливала кофе. Иногда просто сидела и повторяла бабушкины фразы, как мантры: «Шэронка, не сиди сложа руки», «Жизнь — не сахар, но и не перец».
Лекция тянулась бесконечно. Французские глаголы плыли перед глазами, как капли дождя по стеклу — медленно, равнодушно, без смысла. Passé composé, imparfait, plus-que-parfait… Всё это было так же далеко от неё, как Франция от Ирландии.
Когда наконец прозвенел звонок, Шерон на автомате собрала вещи: тетрадь в рюкзак, ручку в пенал, телефон в карман куртки. Уже повернулась к выходу, когда услышала спокойный голос профессора:
— Шэрон Мёрфи, задержитесь, пожалуйста.
Она пожала плечами — почти незаметно. Вернулась. Остановилась у первой парты. Ей было почти всё равно, что он скажет. Опоздание? Пропуски? Оценка за последнее эссе? Всё равно. Она осталась по привычке. Потому что так правильно. Потому что так заведено.
Профессор закрыл ноутбук. Подождал, пока последние студенты выйдут и дверь за ними закроется. Потом посмотрел на неё — внимательно, без привычной иронии в глазах.
«С легким любопытством ученого открывшего новый вид букашки», — как сказала бы бабушка.
— Мисс Шерон, как вам известно, наш институт международный. У нас немало студентов по обмену. На следующий год также формируются группы. Я хочу предложить вам — как одной из самых способных студенток на вашем курсе — войти в одну из них.
Он сделал паузу. Шерон молчала. Внутри ничего не дрогнуло — или почти ничего. Обмен? Ладно. Другая страна. Пускай. Может, там хоть будет не так тоскливо, как здесь. Может, хоть что-то сдвинется с мёртвой точки.
А профессор продолжал:
— Поначалу я думал предложить вам Францию. Но я уже полгода наблюдаю за вами и вижу: вам не интересно. Совсем. Язык вас не цепляет. Но недавно нам пришёл запрос из другой страны. Этого языка у нас нет в программе. Ни как основного, никак дополнительного, поэтому я поднял личные данные студентов… и с удивлением обнаружил довольно сильную связь с этим регионом. Ваша бабушка, верно? Ольга Петровна… из Калининграда?
Шэрон вздрогнула. Не сильно, но ощутимо.
Профессор улыбнулся — едва заметно, почти по-отечески.
— Так вот, мисс Шэрон Мёрфи. Как вы смотрите на то, чтобы провести следующий учебный год по обмену… в России? В Санкт-Петербурге?
В аудитории стало очень тихо.
Только дождь стучал по окнам — всё так же ровно, всё так же безнадёжно.
Шэрон почувствовала, как у неё вдруг пересохло во рту. Сердце стукнуло один раз — громко, неожиданно. А внутри неё лиса — та самая, рыжая, Патрикеевна — высунула мордочку из забвения. И глаза её блестели.
Девушка сглотнула.
— Я… подумаю, — сказала она тихо. Голос чуть дрогнул.
Но в голове уже крутилось другое:
«А вдруг там всё будет по-другому?»
***
Оставшиеся пары прошли как в тумане. Шэрон сидела в заднем ряду, механически водила ручкой по странице, но ни одного слова из лекции не осела в голове. Внутренний голос повторял только одно: «Россия. Санкт-Петербург. Целый год.»
Она представляла себе Невский проспект под белым небом, разводные мосты ночью, холодный ветер с Невы. Бабушка когда-то говорила: «Там летом солнце почти не заходит, а зимой снег такой, что можно утонуть по пояс». Шерон тогда смеялась — как можно утонуть в снегу? Теперь ей вдруг очень захотелось проверить.
После занятий она вышла под дождь без зонта. Шла пешком до Dame Street — пятнадцать минут, которые обычно пролетали незаметно. Сегодня каждый шаг ощущался отдельно.
На углу Grafton Street, под навесом закрытого магазина, спали трое бездомных. Один завёрнут в спальный мешок, двое других просто сидели, прислонившись к стене, с бутылками в руках. Прохожие шли мимо — быстрым шагом, глядя в телефоны, в витрины, в никуда. Никто не останавливался. Никто даже не замедлял шаг.
Шерон тоже прошла мимо.
Но в голове мелькнуло: «А в России? Там ведь холоднее. Зимой минус двадцать, минус тридцать. Как они там спят на улице? Или их вообще нет на улице? Или их убирают куда-то?»
Она не знала ответа. И не особенно хотела знать. Просто мысль кольнула — коротко, без последствий.
Дошла до «The Black Sheep». Задний вход, узкая металлическая лестница вниз, в подвал, где раздевалки. Запах мокрой одежды, жареного лука и дезинфекции — знакомый до тошноты.
Она толкнула дверь женской раздевалки — пусто. Перешла к мужской, чтобы положить куртку в общий шкафчик (там всегда было больше места). Дверь была приоткрыта на ладонь.
И она увидела.
Коннор стоял спиной к двери. Джинсы спущены до середины бёдер. Перед ним на коленях — Сьюзан, новая официантка, которую взяли две недели назад. Двадцать один год, высокая, кожа цвета тёмного шоколада, дреды собраны в высокий хвост. Юбка задрана, трусики сдвинуты в сторону. Коннор держал её за бедра и входил резко, глубоко, с теми самыми звуками, которые Шерон слышала от него сотни раз.
Она не успела отвернуться.
Дверь в кухню распахнулась.
Вошёл Смит — шеф-повар, отец Сьюзан. Крупный, под два метра, седеющие короткие волосы, белый китель в пятнах соуса. Он замер на секунду.
Потом рявкнул:
— Сьюзан! В зал, быстро!
Голос низкий, как удар гонга.
Сьюзан вздрогнула, оттолкнулась от Коннора, поспешно натянула трусики, одёрнула юбку и выскочила мимо Шерон, даже не заметив её в полумраке коридора.
Смит проследил, как та скрывается в помещении, также как дочь не заметив стоящую в тени Шэрон, и повернулся к Коннору.
Коннор стоял, тяжело дыша, член всё ещё торчал, блестел от неё. Он открыл рот — видимо, хотел что-то сказать. Но Смит шагнул ближе.
— На колени, — сказал тихо, но так, что слова упали как камень.
Коннор посмотрел на него снизу вверх. Секунду. Две. А потом опустился на колени. Смит расстегнул ширинку. Вытащил своей член. Большой, тёмный, уже твёрдый. Наверно это был самый большой член который Шэрон видела вживую. Она даже на секунду задумалась поместиться ли он в ней. Но тут же отогнала это мысль. Увидев как её Коннор взял его в рот. Без сопротивления. Даже с какой-то жадностью. Одной рукой обхватил основание, другой начал дрочить себе — быстро, синхронно с движениями головы. Шерон стояла за приоткрытой дверью. И видела всё.
Смит положил руку Коннору на затылок, задавая ритм. Дышал тяжело, но молча. Через минуту-полторы Смит напрягся, рыкнул тихо и кончил — прямо в рот. Коннор глотал. Одновременно его собственный орган дернулся в его руке и сперма брызнула на бетонный пол раздевалки, а несколько капель попали на кроссовки Смита. Смит вынул член, вытер о щёку Коннора, застегнулся. Вытер ботинок об одежду Коннора и буркнул:
— Убери здесь, — сказал он спокойно и вышел.
Коннор остался на коленях. Дыхание всё ещё сбитое. Потом медленно поднялся, взял салфетки из шкафчика, начал вытирать пол. Шэрон посмотрела ещё секунду. Потом пожала плечами. Повернулась и пошла к своему шкафчику.
Дойдя до своего личного шкафчика, открыла его, сняла мокрую куртку. Переоделась в чёрную униформу официантки. Завязала фартук. Посмотрела в маленькое зеркало на внутренней стороне дверцы — волосы влажные, глаза пустые. Ничего не шевельнулось. Ни злости. Ни обиды. Ни удивления.
Ей было всё равно.
Она вышла в зал, отметила свой приход на таймере, взяла поднос, улыбнулась первой паре гостей за столиком у окна и спросила привычным голосом:
— Добрый вечер. Что будете заказывать?
Смена началась. Как обычно.
***
Они закрылись ровно в 23:00. Как всегда. Последние посетители ушли в 22:45, потом уборка, пересчёт кассы, протирка столов, вынос мусора. Коннор стоял за барной стойкой и молча протирал бокалы, Шерон собирала пустые пепельницы и складывала салфетки в стопки. Они не разговаривали. Даже не смотрели друг на друга. Всё было отлажено до автоматизма.
