Она замолчала, будто боялась испортить момент. Провела языком по губам. Потом — кончиком языка коснулась головки. Лёгкий, почти воздушный контакт. Но он почувствовал это, как удар тока. Она сначала — обвела языком, медленно, снизу вверх, как будто изучала форму, текстуру, вкус. Потом взяла в рот — глубже. Глубже. До самого основания. С лёгким нажимом горла. С шумом. Со стоном, который мог бы быть искренним, если бы не дрожь в глазах — не от волнения, а от контроля. Она двигалась ритмично, уверенно, используя рот, руки, язык — как инструменты. Слюна стекала по его плоти, капала на пол. Она не пыталась скрыть. Наоборот — позволяла этому происходить, как часть зрелища. Каждое движение — продумано. Каждый стон — на грани между наивностью и пороком. Он схватился за балку. Пальцы впились в древесину.
— Алиса... — выдавил он. — Остановись... Я не могу...
Она отстранилась. Медленно. Со щелчком, с каплей, сверкающей в лунном свете. Подняла лицо. Губы — влажные, блестящие, слегка припухшие. Щёки — румяные. Глаза — тёмные как ночь.
— Почему? — спросила она, и голос её стал мягче, почти детским. — Разве тебе не хорошо?
Она провела тыльной стороной ладони по губам, стирая слюну. Но не всю. Оставила след. Как доказательство.
— Я хочу... — продолжила она, и в голосе появилось что-то новое — не требование, а мольба, но мольба, которую невозможно отвергнуть. — Я хочу, чтобы ты кончил мне на грудь.
Она замолчала. Посмотрела на луну. Потом — на него.
— Ты пахнешь властью, — прошептала она. — Не деньгами. Не положением. А настоящей силой. Как будто ты можешь решить всё. Даже сейчас. Даже если это безумие.
Она провела рукой по лифу платья, чуть опуская ткань, обнажая верх груди — белой, тяжёлой, дрожащей от ночного воздуха.
— Я хочу почувствовать тебя... не внутри. А на себе.
Она сделала паузу. Глаза заблестели.
— Хочу, чтобы ты осветил меня. Как луна светит на нас. Чтобы твой свет коснулся моей кожи. Чтобы я знала — ты выбрал меня. Несмотря на всё.
Он смотрел на неё. И не видел девочку. Он видел женщину. Женщину, которая знает, что делает. Женщину, которая играет с ним, как с нотами на рояле. Женщину, которая уже победила.
— Я не должен... — прошептал он.
— Но ты хочешь, — ответила она. — А иногда... желание — единственное, что остаётся честным.
Он закрыл глаза. И кивнул. Не словом. Движением тела. Выпрямился. Сжал член в руке. И начал двигаться — ритмично, быстро, как будто пытался сбежать от самого себя. Она не отводила взгляда. Сидела на коленях. Ждала. Как жрица у алтаря. И когда он кончил — мощно, почти с болью, — струя ударила в воздух и легла на её грудь, на тонкий батист, оставляя тёплые, темные пятна. Она не дрогнула. Только глубоко вдохнула. Провела пальцем по своей коже, собрала каплю, поднесла к губам. Сосредоточенно. Как будто пробует вино.
— Мммм...
Он смотрел на неё. На своё семя на её груди. На луну над головой. На свою жизнь, которая только что развалилась на две части: до этого момента. И после. А она медленно встала. Не торопясь. Сложила руки на груди, будто прикрываясь. Но не от стыда. От торжества.
— Теперь ты мой, — сказала она тихо. Не злорадно. Просто констатировала факт. Как экономист, объявляющий о завершении сделки.
И ушла. Не оглядываясь. Оставив его одного. С дрожащими руками. С пустотой в груди. И с одним-единственным знанием: никогда в жизни он не чувствовал себя так потерянно. Он последовал за ней. Они вышли из сада, как люди, пережившие что-то большее, чем просто поцелуй. Воздух между ними дрожал — наэлектризованный, тяжёлый от невысказанных обещаний и запретного тепла. Губы у обоих были припухшими, будто после боя или долгого плача. У Алисы — влажные, чуть приоткрытые, словно она всё ещё пробует на вкус то, что только что произошло. У Александра — сухие, дрожащие, будто он забыл, как дышать. Ночь осталась позади. Впереди — дом. Свет. Голоса. Музыка, теперь уже более глухая, будто доносилась сквозь воду. Они прошли мимо гостей, не касаясь друг друга, но с такой близостью, что каждый шаг был напряжён как струна. Он чувствовал её кожей — не физически, а всем телом. Как будто магнитное поле, которое она создала в беседке, продолжало тянуться за ней, оплетая его изнутри.
Прихожая встретила их полумраком. Только одна лампа под потолком горела тускло, отбрасывая длинные тени на стены. Лестница уходила вверх, в темноту второго этажа, где царила тишина, нарушаемая лишь редкими шагами и смехом за закрытыми дверями. Здесь было почти пусто. Лишь чья-то шляпа валялась на скамье, да в углу стоял старинный зонт в виде трости. Алиса остановилась первой. Она повернулась к нему. Её глаза блестели от азарта. Так смотрят игроки, когда знают: банк уже почти их. И тогда она подняла руку. Медленно. Как будто каждое движение — часть ритуала. И прижала указательный палец к его губам.
— Тс-с... — прошептала она.
Один звук. Но он пронзил его как удар. Холодный палец коснулся горячей кожи. Он замер. Не от страха. От понимания: она больше не просит. Она управляет. Она придвинулась ближе. Так близко, что он почувствовал тепло её дыхания у самого уха. Горячее. Влажное. Как прикосновение языка.
— Я не хочу останавливаться. Это как... как когда ты стоишь на краю и понимаешь — если не прыгнешь сейчас, никогда не прыгнёшь, — прошептала она
Она сделала паузу. Провела кончиком пальца по его нижней губе. Затем — снова к уху.
— Я хочу больше, — продолжила она, тише, почти интимно. — Хочу почувствовать тебя внутри. Хочу, чтобы ты двигался так, будто боишься, что кто-то услышит. Будто мы делаем что-то такое, что нельзя простить.
Она улыбнулась — одним уголком рта.
— Найди нам комнату. Где тихо. Где стены толстые. Где никто не заглянет.
Её дыхание стало чаще.
— Я хочу стонать. Громко. Без стыда.
Она прильнула губами к мочке его уха.
— И хочу, чтобы ты слушал. Чтобы помнил каждый звук. Каждую секунду. Потому что это будет не просто секс.
Она отстранилась. Посмотрела в глаза.
— Это будет наш маленький грех. Наедине с тьмой. Только ты, я... и то, что мы больше не сможем забыть.
Он хотел сказать нет. Хотел вспомнить жену. Дочь, которая называет его папой. Бизнес, репутацию, жизнь, построенную годами. Но слова не шли. Потому что тело уже ответило. Потому что разум, даже самый строгий, не может победить желание, которое становится воздухом. А она не стала ждать. Не стала уговаривать. Просто развернулась. И двинулась вверх по лестнице. Каждый шаг — медленный. Сознательный. Её рука скользнула по деревянным перилам — не для опоры. Для приглашения. Пальцы проводили по гладкой поверхности, как будто оставляли след, как будто говорили: иди за мной. Белое платье колыхалось вокруг бёдер, обрисовывая каждый изгиб, каждое движение. Она не оглядывалась. Не нужно было. Она знала: он пойдёт. Потому что она только что передала ему инициативу — не как подарок, а как испытание. Ты хочешь меня? Тогда докажи. Не желанием. Действием.
Александр стоял. Один. В полумраке. Сердце билось в горле. Он закрыл глаза. И впервые в жизни почувствовал, как граница между я не должен и я сделаю исчезает не с грохотом, а с тишиной. Как лёд, тающий в тёплой воде. Как совесть, уступающая месту более древнему чувству — власти, страсти, потребности быть живым, даже ценой гибели. Он открыл глаза. Посмотрел на лестницу. На белый край платья, исчезающий в темноте. И шагнул вперёд. Не как мужчина, поддавшийся соблазну. А как соучастник. Как тот, кто сам выбрал этот путь. Который уже не вернётся. Который, возможно, и не хочет. Лестница скрипнула под его ногой. Один звук. И весь его прежний мир — рухнул.
Гостевая комната на втором этаже была тихой как могила. Ни шороха, ни скрипа — только глухое эхо их дыхания, приглушённое ковром и тяжёлыми шторами, плотно задёрнутыми перед самой луной. Воздух здесь стоял неподвижный, пропитанный запахом старого дерева, воска и чего-то ещё — чуть сладковатого, почти пыльного, как будто эта комната давно ждала момента, чтобы вдохнуть грех. Алиса вошла первой. Не оглядываясь. Как хозяйка.
Она подошла к кровати, медленно опустилась на край, потом легла — не осторожно, не с колебанием, а с полной уверенностью, будто ложилась в постель каждый вечер рядом с ним. Белое платье задралось до самой талии, обнажив бёдра, округлые, гладкие, напряжённые от ожидания. Чёрные кружева трусиков едва прикрывали лобок — узкая полоска ткани, больше намек, чем прикрытие. Она раздвинула ноги. Широко. Открыто. Без стыда. Как будто демонстрировала то, что принадлежит ему с того самого мгновения, когда он впервые почувствовал её у своего паха.
— Войди в меня, — прошептала она, и голос её дрожал не от страха, а от напряжения желания. — Сейчас. Я не могу ждать. Я уже вся... горю.
Она провела рукой между ног, слегка раздвинула складки, обнажая влажную, розовую плоть. Её пальцы блестели в полумраке. Она поднесла их к его лицу.
— Попробуй, — сказала. — Это всё — для тебя.
Он не стал отказываться. Склонился. Язык коснулся кончика её пальца. Сладкий, солоноватый, животный вкус — как первый глоток вина после долгого поста. И тогда он понял: он уже не может остановиться. Даже если бы за дверью стояла его жена. Его дочь. Весь мир. Он расстегнул брюки, освободил член — уже твёрдый, пульсирующий, с каплей предэякулята на головке. Алиса смотрела на него снизу вверх, глаза — широко раскрытые, но не невинные. В них — вызов. Жажда. Команда.
