И я не смогла сдержаться. Всё внутри сжалось. Живот, матка, кишечник — всё напряглось, как перед рвотой. Только вместо рвоты — оргазм, такой сильный, что я потеряла зрение на секунду. Перед глазами вспыхнули белые пятна. Я задёргалась, как эпилептик, бёдра хлопали по кровати, киска сжималась, выпуская струйки сока, как будто я писаю, но это была не моча — это был экстаз, вырванный силой.
— Мммм... Ахххх! Это... Слишком... Сильно! Мммаааххх! — кричала я, но уже не просила остановиться.
Моя сестра продолжала увлечённо смотреть — не моргая, не дыша, как будто она не человек, а камера, записывающая каждый мой спазм, каждый выдох, каждую каплю греха, сочащуюся из моей киски. Её глаза горели тем холодным огнём, который бывает только у тех, кто знает: теперь он полностью владеет тобой. Не просто видит. Управляет. И тогда она протолкнула вибратор внутрь. Не медленно. Не осторожно. А всё до конца, одним резким движением, будто забивала гвоздь в дерево.
— Ааххх! — закричала я, как будто меня пронзили ножом, но это был не крик боли. Это был вопль тела, которое внезапно поняло: его больше нет. Осталась только киска, распахнутая, насаженная на этот розовый чертов механизм, и мозг, который уже не мог отличить молитву от стона.
Вибратор медленно, почти зловеще, начал прокрадываться глубже, вибрируя так, что казалось — он двигается сам, по собственному желанию, как живое существо, выслеживающее свою цель. И эта цель — точка G — словно вспыхнула внутри меня, как зажжённая лампочка в давно заброшенном подвале. Я почувствовала, как она набухает, пульсирует, просит ещё, просит сильнее.
— Нет! Аххх! Я чувствую себя так странно... Аах! — стонала я. Меня разрывало изнутри. Казалось, что мой череп наполняется паром, а кишечник сжимается, как будто готовится к дефекации, только вместо кала — чистый, жидкий оргазм.
— Ты так сладко реагируешь... — прошептала она, и в этом шепоте была вся её власть. Как у священника, который знает твои грехи и теперь может их использовать против тебя. — Прямо как шлюха, которую трахают втроём.
— Аххх! Это так приятно... Ааххх! — призналась я, выгибая спину, как дуга перед взрывом. Пот льётся по вискам, волосы прилипли к щекам, грудь трясётся.
Всё моё тело стало не моим. Оно сотрясалось на кровати, как будто я лежала на рельсах, а подо мной проносился поезд. Бёдра прыгали вверх и вниз сами по себе, без контроля, без стыда, как у животного в течке. Я больше не управляла собой. Управляло удовольствие. Чистое, бесстыдное, животное.
— Ахххннн! Я сейчас кончу! Хаххх! Аххх! — кричала я, и голос уже срывался, переходил в хрип, в вой, в мольбу, которая на самом деле была просьбой не останавливаться.
Киска сжалась вокруг вибратора, как голодная пасть, вцепившаяся в мясо. Сильно. Очень сильно. Так что казалось — я могу всосать его внутрь, запереть там навсегда. Он задрожал сильнее, вибрация стала такой мощной, что я почувствовала, как она отдаётся в зубах, в позвоночнике, в глазных яблоках. Удовольствие больше не нарастало — оно замкнулось в цикле, как бесконечный водоворот: чем сильнее я сжимаю — тем сильнее он вибрирует — чем сильнее он вибрирует — тем сильнее я кончаю — чем сильнее кончаю — тем сильнее сжимаю...
— Я... Сейчас... Кончу... Ааххх! Ааххх! — выла я, как раненая лань, но это был не конец. Это был апогей.
Другая волна удовольствия — нет, не волна, а цунами — накрыла меня с головой. Глаза закатились. Я потеряла связь с реальностью. Перед глазами вспыхнул белый свет, как будто я умерла и попала в рай. Только в этом раю все женщины голые, и их киски постоянно кончают.
— Нет, аххх! Ааааххххххххх! — завопила я, и в этот момент всё произошло.
Моя киска выстрелила. Прямо на простыню. Поток липкой, прозрачной жидкости — эссенция моего падения — брызнуло наружу, как из переполненного шланга. Мокрое пятно расползалось быстро, тёплое, пахнущее сексом и солью. Я кончила так, как будто мой организм решил избавиться от всего, что делает меня человеком. Остались только спазмы, слюна на подбородке и этот проклятый вибратор, который всё ещё работал, всё ещё трахал меня изнутри. Затем я рухнула. Как кукла, у которой перерезали нитки. На спину. На своё же пятно. Без сил. Без воли. Без имени.
— Аххх... Аахх... — только и могла выдавить я, дыша, как выброшенная на берег рыба.
— Что за оргазм! Словно водопад, — сказала она, посмеиваясь, как будто только что наблюдала не сексуальное порабощение младшей сестры, а милую домашнюю сценку. — Прямо брызгало!
Розовый вибратор всё ещё был внутри меня, посылая приглушённые волны удовольствия — будто бы напоминал: ты ещё не свободна. Она потянула за шнур. Медленно. С наслаждением. И розовое яйцо, которое только что трахало меня, выпало наружу с влажным плюх. Он был покрыт моими соками. Густыми. Блестящими. Стекающими по силикону, как масло с хот-дога. Полностью пропитанный моим грехом.
— Аххх... — вырвалось снова. От стыда. От возбуждения. От усталости. Всё вместе.
— Хи-хи, это было довольно весело, — сказала она, вытирая вибратор салфеткой, как будто это была обычная гигиеническая процедура. — Давай как-нибудь повторим. Может, в следующий раз добавим что-то покрупнее?
Оставив меня лежать голой, в луже своих выделений, с расслабленной киской и пустым взглядом, моя сестра пошла прочь. Спокойно. Удовлетворённо. С выражением лица, как у человека, который только что выполнил священный долг. Только теперь я знала: Этот долг — моя плоть. И он будет требовать плату снова. И я снова заплачу. Я лежала почти в темноте, прилипшая к простыне, и слушала, как в ванной комнате Вика чистила зубы. Тот же размеренный, идеальный скребущий звук. Никакого намека на смятение. Для нее ритуал был завершен. А я изучала новую географию своего тела. Там, где ее палец оставил синяк на бедре, теперь была печать. Там, где вибратор выжег душу, теперь была пустота, готовая к новому наполнению. Я — больше не сестра. Я — доказательство. Уродливый, неопровержимый аргумент в ее споре с Богом, чье существование она так яро отрицала, присваивая себе Его функции судить и карать. Или, может быть, наоборот, я стала ее единственной молитвой — живой, стонущей, пахнущей сексом.
Она ушла, оставив дверь приоткрытой. Щель впускала свет из коридора, длинный желтый прямоугольник, упиравшийся прямо в розовый силикон на полу. Я не стала его поднимать. Пусть лежит на виду. Пусть это будет наша общая чаша для причастия. Вкушая от которой, мы обречены помнить: спасения нет. Есть только плоть, ее дрожь, ее влага — и тихий, властный скрип двери, который когда-нибудь повторится снова...
