— Мама... — прошептал он, не отрываясь, — твоё тело дрожит.
— Это потому что... ахха! Я там очень чувствительна... Аххxxх! Хватит так делать... — лгала я, но бёдра сами собой начали двигаться, подниматься, встречать каждый его толчок языком, каждый облизывающий круг. Подсознательно, как животное, я просила — глубже, сильнее, не останавливайся.
Тепло разливалось по мне, как расплавленный металл. Оно шло от промежности в живот, в грудь, в шею, в голову — и обратно. Я становилась горячее, чем сама кровать, чем лампочка над нами, чем этот старый дом, пропитанный запахом плесени и забвения. Моё тело было на грани — любое прикосновение, даже дуновение воздуха, вызывало судороги, мурашки, почти оргазм. И всё же он не останавливался.
— Это так приятно... Аххххх! ...когда ты лижешь меня! Сынок... Я чувствую себя так странно! Я... Я... — я не могла закончить. Потому что не знала, кто я. Мать? Женщина? Всё смешалось. Я растворялась в ощущении, как сахар в горячем чае.
А потом он оторвался. Поднял лицо. Губы — блестящие, влажные, в моих соках. Глаза — тёмные, почти чёрные, смотрят прямо в меня, как будто видят до самого дна. Он встал. Разделся быстро, без стеснения, как человек, который знает, что принадлежит этому моменту. Штаны упали. Трусы — следом. И тогда я увидела его. Своего сына. Своего мужчину. Его член — твёрдый, прямой, с лёгкой венозной сетью, с каплей влаги на кончике — стоял передо мной, как обвинение и как дар одновременно. Один только взгляд на него — и я стала ещё мокрее. Соки потекли снова, свежие, горячие, как будто тело готовилось к тому, что должно было случиться. Я дрожала. Не от страха. От ожидания. От осознания, что вот он — тот самый момент, после которого уже не будет было, не будет раньше. Будет только теперь.
— Мама... Я... хочу тебя, — сказал он, и голос его дрожал, как у мальчика, но в нём уже звучал мужчина.
— Я тоже хочу тебя, сынок... иди ко мне... — ответила я, и в этих словах не было ни колебания, ни сомнения. Только признание. Только принятие. Только любовь, переросшая в плоть.
Он подошёл. Встал между моими ногами. Прижался своим стержнем к моей киске — тёплым, влажным, уже пульсирующим. Я почувствовала, как он касается меня, как давит, как требует входа. И когда он вошёл — медленно, осторожно, как будто боялся повредить, — я закричала от полноты. От ощущения, что он внутри меня, что его плоть заняла место в моей, что мы больше не двое, а одно целое, слитое болью, удовольствием, страхом и экстазом. Член сына входил в меня — глубоко, уверенно, растягивая, заполняя. Мои соки покрывали его ствол, как масло, как смазка для чего-то святого и преступного одновременно. Я слышала звуки — непристойные, громкие, как хлюпанье, как всплеск воды, как шум прилива. Каждый толчок отзывался внизу живота, в груди, в глазах.
Я чувствовала, как он задевает что-то глубоко внутри — точку, которую никто раньше не трогал, не знал, не хотел знать. Как только Саша оказался внутри до конца — вся моя плоть вздрогнула. По телу пробежала волна — не просто удовольствия, а сообщения: он здесь. Он внутри. Мы едины. Я закрыла глаза. Прижала его к себе. Обхватила ногами. И поняла — я больше не мать. Я — женщина. Его женщина.
— Мама... Сейчас я так счастлив, — прошептал он, замерев внутри.
— Да... я... тоже счастлива, — ответила я, и слёзы потекли по щекам — не от раскаяния, нет. От того, что я наконец живу. Полностью. Без масок. Без границ. Без прошлого.
И в этом захламлённом доме, в 1990-е, в посёлке, где ничего не происходило, — произошло всё. Его бёдра задвигались в ритме, который не был рассчитан на нежность, а рождался из желания, из потребности, из страха, что этот момент может исчезнуть. Каждый толчок вгонял его член глубоко в меня, заставляя мою киску растягиваться, обхватывать, впитывать.
— Нет… ахxxх! Ты двигаешь слишком быстро... Если ты будешь так быстро двигаться, аххх! Я скоро... кончу... ахх! — выкрикнула я, но на самом деле — я уже была на грани. Моё тело предавало разум, нервы горели, как перегруженные провода, а между ног пульсировало так, что казалось, вот-вот взорвётся весь мой живот.
Но он не замедлился. Наоборот — ускорился. Стал двигаться ещё быстрее, ещё глубже, как будто хотел доказать, что это его право, что он может довести меня до края и дальше. А потом — его руки снова легли на мою грудь. Грубо. Сдавил соски, стал тереть их, крутить, щипать, как будто хотел, чтобы они болели, чтобы я помнила это завтра, через неделю, через год.
— Моя грудь… аххх так приятно! Моим соскам так приятно! Аxxх... я... чувствую... такое блаженство! — закричала я, и голос мой уже не принадлежал мне — он вырывался изнутри, как вопль животного, которое забыло, кто оно есть.
— Хаххх... ммм... — стонал он, не отрываясь, не останавливаясь, не давая мне передышки.
Мои крики становились громче, настойчивее, почти истеричными. Каждый его толчок, каждое движение его бёдер, каждый сдавленный стон — всё это подталкивало меня ближе к обрыву. Я уже не контролировала себя. Я не владела своим телом. Оно стало самостоятельным, живым, как будто пульсировало не от сердца, а от того, что происходило между ног.
— Да! Да! Ахххххх! Сильнее! — выкрикнула я, и сама испугалась своей наглости, своей жадности. Но тело требовало — больше, глубже, сильнее. Даже его грубость — эта боль в сосках, это давление в животе, это почти насильственное вторжение — доставляла удовольствие, как будто мои нервы переродились, научились любить то, что раньше считали пыткой.
Я обхватила его ногами. Обвила, как удав, как плющ, как будто хотела вдавить его в себя навеки. Прижалась всем телом — грудью, животом, бёдрами — чтобы усилить ощущение, чтобы он был не просто внутри, а всюду. Каждый вход — как удар. Каждый выход — как потеря. И снова — как возвращение.
— Я чувствую себя так..! Мои груди... касайся их больше! — просила я, уже не понимая, где кончается стыд и начинается экстаз.
Соки текли из меня без остановки — тёплые, густые, как весеннее половодье, смачивая его член, простыню, наши бёдра. Моя киска сжималась вокруг него, как живое существо, которое не хочет отпускать. Грудь покраснела от его грубых ласк, соски набухли до боли, стали такими чувствительными, что даже дыхание на них вызывало судороги.
— Я... я... ахххх! Я..! — начала я, и слова уже не имели смысла. Только звук. Только крик, который рвался изнутри.
Моя спина выгнулась, как лук, готовый выпустить стрелу. Пальцы впились в его руку — так сильно, что, наверное, оставили следы. Это были не просто признаки возбуждения. Это было доказательство: я приближаюсь к оргазму. К тому, что нельзя остановить. Что нельзя скрыть.
— Нет... Я... я кончаю! Я кончаю! Сынок... — закричала я, и мир перед глазами померк.
Оргазм наступил не как волна — как прорыв плотины. Всё внутри сжалось, задрожало, взорвалось. Я почувствовала, как влагалище пульсирует, сжимается, выпускает соки, как живот содрогается, как ноги начинают дёргаться сами по себе. Я закричала — долго, громко, почти истерически — и в этот момент поняла, что больше не существую как отдельная личность. Я стала ощущением. Чистым, животным, всепоглощающим наслаждением.
— Ммм... хаххх... я тоже... я... — застонал он, и я почувствовала, как его тело напрягается, как бёдра замедляются, как он входит в меня последний раз — до самого основания.
— Ммм... ахxxх! Да... вместе... аххх! Вместе! — выдохнула я, и наши крики слились в один, заполнив пустую комнату, отразившись от стен, от потолка, от старых обоев, которые давно отходили по швам.
Движения Саши стали хаотичными, быстрыми, почти судорожными. А потом — он замер. Весь напрягся. Его член дёрнулся внутри меня — дважды, трижды — и выстрелил. Сперма влилась в меня, глубоко, прямо в матку, как будто он хотел оставить что-то навсегда. Я почувствовала это тепло — распространяющееся, распирающее, наполняющее.
— Аxxxxx! Саша... это так тепло... да... Это всё в моём животе... я... чувствую себя такой наполненной... — прошептала я, и слёзы потекли по щекам — не от раскаяния, нет. От полноты. От ощущения, что я наконец заполнена. Не просто телом. Душой.
Я лежала неподвижно. Дышала тяжело. Чувствовала, как любовь — или то, что мы называли любовью — заполняет моё тело, как тёплая вода, затопившая пустые комнаты.
— Аxхх... мама... — прошептал он, падая рядом, обнимая меня, прижимая мою голову к своей груди.
— Сашенька... ммм... — ответила я, и больше ничего не нужно было говорить.
Я повернулась. Подняла руку. Провела ладонью по его щеке — всё ещё влажной от пота, с лёгкой щетиной, колющей кожу, как первый признак мужской силы. Потом поцеловала его. Поцелуи были медленными, влажными, как будто я хотела вобрать его в себя целиком, не только телом, но и душой. А потом обняла. Обвила руками, как делала, когда он был маленьким, только теперь — не я защищала его, а мы защищали друг друга.
— Ты такой тёплый... — прошептала я, прижимаясь щекой к его груди, чувствуя под кожей биение сердца — быстрое, но ровное, как метроном, отсчитывающий новый ритм нашей жизни.
— Ты тоже тёплая... — ответил он, и его голос прозвучал не как у сына, а как у мужчины, который знает, что обладает чем-то бесценным.
— Да... мы будем вместе навсегда... — сказала я, и эти слова повисли в воздухе, как дым над пеплом. Не как мечта. Как приговор. Как обет.
