— Нет! Не надо! Я слишком... ахх! Чувствительная там... прекрати! — я завопила, но моё тело делало прямо противоположное: бёдра сами пошли навстречу, ягодицы сжались, внутренние мышцы схватили его член в судороге.
Он не прекратил. Наоборот. Его толчки стали ещё жёстче, ещё беспощаднее, словно мой отчаянный протест только подстегнул его. Моя грудь, большая и тяжёлая, беспомощно болталась в такт этой яростной езде, отбивая болезненный, соблазнительный ритм. Соски терлись о холодную кору, и это двойное ощущение — боль и удовольствие — сводило с ума.
— Аххаххх! Я не могу больше! — голос мой сорвался на визг. — Не делай так... это слишком... слишком грубо... и так чертовски приятно... я сойду с ума...
Ночь, прежде тихая и ясная, теперь была наполнена, пропитана, осквернена звуками нашего греха. Мои стоны, похотливые, отчаянные, бесстыдные, разрывали тишину. Мне казалось, что даже луна, эта холодная, белая свидетельница, пристальнее вглядывается в нашу тень. Что звёзды — это миллионы бесстрастных глаз, наблюдающих, как незнакомец долбит меня в публичном месте, а я, извиваясь, молю его об одном — не останавливаться.
— Хех, — его смешок был похож на рычание. — Знаешь, кто-нибудь уже наверняка подсматривает. Стоит в кустах и дрочит, глядя на то, как тебя жестко насаживают на член. На то, как из тебя течёт.
Ужас от этой мысли снова пронзил меня, но на этот раз он не подавил возбуждение, а подлил в него масла в огонь. Что-то тёмное, грязное, запретное в этой идее — что нас видят, что мы шоу — заставило моё сердце бешено колотиться, а низ живота сжаться в тугой, болезненный комок наслаждения. Я знала, что это неправильно, что я преступница, шлюха, конченная тварь... но остановиться было невозможно. Мои бёдра начали двигаться сами, встречая его толчки, подмахивая им, втягивая его ещё глубже с каждым движением. Я чувствовала, как из меня льются соки, щедро, как из перевернутого кувшина, смачивая его яйца, его бёдра, землю под нами. Всё моё тело начало неметь, растворяться в этом непрекращающемся урагане ощущений. Мир сузился до точки трения, до жара его тела внутри и снаружи, до этого невероятного давления на клитор. Мыслей не осталось. Было только животное, всепоглощающее желание кончить. Я тяжело дышала, слюна бежала по моему подбородку, я, наверное, выглядела как полная оторва.
— Какая же ты конченая шлюха, — прохрипел он, и его ритм стал неровным, сбивчивым. Он был близок. — Я сейчас... кончу. Вылью всё в тебя. В эту грязную, парковую дыру.
— Мммм! Да!!! — закричала я, и мой собственный голос поразил меня своей хриплой, ненасытной похотливостью. — Кончай! Аxxx!!! Выпусти! Выпусти всё в меня! Наполни! Я хочу всё! Пожалуйста!
Я не узнавала себя. Эти слова вылетали из какого-то тёмного, первобытного уголка моей души, который проснулся сегодня ночью и требовал своей доли.
— Ахxх! Я... я...я кончаю... сейчас...
Всё моё тело напряглось, как тетива лука. Пальцы впились в кору. Глаза закатились. Из головы вылетели последние обрывки мыслей, стыда, страха. Осталось только белое, ослепляющее цунами удовольствия, которое накатило из самой глубины моего живота и разлилось по всем конечностям, смывая всё на своём пути. Я кончала дико, судорожно, с истеричными всхлипами и подрагивающими бёдрами, чувствуя, как в самый пик моих конвульсий его член внутри меня вздрагивает, пульсирует и выстреливает длинными, горячими потоками его семени. Он заливал меня изнутри, заполняя до краёв, и каждый новый спазм его тела и моего вызывал блаженную, невыносимую судорогу. Когда волна наконец отхлынула, я повисла на дереве, как тряпичная кукла, вся мокрая от пота, его спермы и моих соков. Дыхание было рваным, в груди выло.
— Ахх... я кончила... — прошептала я в пустоту, сама не веря в реальность произошедшего.
Он медленно, с хлюпающим звуком, выскользнул из меня. Я едва удержалась на ногах. Опустив взгляд, я увидела откровенную картину: наши смешанные жидкости — прозрачные и белые — стекали по внутренней стороне моих бёдер, блестя и переливаясь в лунном свете мерзковатым, непристойным блеском. Это была печать совершённого. Печать позора. Он что-то быстро поправил в одежде. Не сказал ни слова. Не посмотрел в мою сторону. Просто развернулся и растворился в темноте между деревьями так же быстро и бесшумно, как и появился. Исчез. Как будто его и не было. Я стояла, прислонившись к дереву, в полном одиночестве. Алкогольное опьянение как рукой сняло. На смену ему пришла леденящая, абсолютно трезвая ясность. Было холодно. Липко. Противно. Я, дрожащими руками, подняла трусики, натянула их на липкие бёдра, застегнула блузку на непослушные пуговицы. Всё во мне кричало. Я медленно, как лунатик, побрела по пустынным аллеям к выходу из парка, к миру, к дому, которого теперь, казалось, недостойна.
По дороге в голове стучала одна и та же мысль, чёткая и неумолимая: я напилась. Я позволила незнакомцу увести себя. Я занялась с ним диким, животным сексом в публичном месте. Я кричала, как потаскуха, и просила его кончить в меня. Это ужасно. Это конец какой-то нормальной жизни. Подняв голову, я увидела то же самое небо. Ту же самую белую, холодную луну. Те же самые звёзды. Но смотрели они на меня теперь по-другому. Не как на случайную прохожую, а как на соучастницу. Как на ту, чьё тело только что было ареной для грязного, анонимного греха, и кто, к своему собственному ужасу, нашла в этом порочное, всепоглощающее наслаждение. Они видели. И они помнили. И от их безмолвного, равнодушного взгляда стало ещё холоднее...
Теперь у меня есть новая карта мира. Она не на бумаге. Она на коже, под веком, в изгибе памяти, который болит при неловком повороте мысли. Реальность номер один — это квартира. Димка в сад. Немытая посуда. Посапывание перед телевизором мужа. Мы говорим те же слова: Передай соль, выключи свет. Но теперь за каждым из них стоит тире, а за тире — белая, режущая лицо луна и грубые ладони на моей спине. Реальность номер один стала тонкой, как папиросная бумага. Я двигаюсь в ней осторожно, боясь прорваться сквозь неё в реальность номер два. Реальность номер два — это парк. Она не ушла. Она притаилась. Она живёт во мне колонией. В солоноватом привкусе во рту по утрам. В том, как я вздрагиваю от неожиданного прикосновения Саши к плечу. В том, как я смотрю на своё изменившееся после родов тело в зеркале и вижу уже не фабрику, а территорию. Территорию, на которой был чужой десант. И эта мысль — не всегда стыд. Иногда — тёмная, липкая гордость. Я носила, рожала, кормила. А теперь меня хотят. Даже так. Особенно так.
Саша — хороший человек. Он всё так же не бьёт, не пьёт, не изменяет. Он чинит кран. И иногда, глядя на его согнутую спину, я чувствую к нему такую дикую, такую недостойную жалость, что хочется завыть. Потому что я изменила не ему. Я изменила той Маше, которой он когда-то говорил ты потрясающая. Он даже не знает, что она умерла. Он до сих пор живёт с её чучелом. Иногда ночью, когда он спит, я встаю и подхожу к окну. Ищу на небе ту самую, колючую звезду. Не нахожу. Их миллионы, и все они равнодушны. И я понимаю самую страшную вещь. Мне не за что держаться. Ни за прошлое — оно сгнило. Ни за настоящее — оно фальшиво. Ни за тот парк — это был не побег, а падение в яму, из которой теперь видно всё то же небо, но с ещё более холодными звёздами.
Я не раскаялась. Я просто замерла. И жду, какая из реальностей — тихая трясина или ледяной парк — поглотит меня окончательно.
