Пишет тебе Михаил. Я уже взрослый, но в этом году я снова очень хочу попросить у тебя один подарок. Самый главный.
Я хочу… чтобы мама захотела меня. По-настоящему. Так, как она хотела тебя в прошлую ночь. Я видел. Я знаю, что ты исполняешь не только детские мечты. Мне кажется, я любил её всегда, но сейчас эта любовь стала такой большой, что я больше не могу её носить в себе. Она меня разрывает.
Я буду самым послушным. Я сделаю всё, что ты скажешь. Я верю в тебя, как верил в пять лет. Пожалуйста… Пожалуйста, позволь мне быть с ней.
С уважением и надеждой, твой Михаил.
Я долго сидел, глядя на эти строки. Они выглядели одновременно и наивными, и чудовищными. Я сложил лист вчетверо, но конверта под рукой не оказалось. Я спрятал письмо под матрас. Ритуал требовал завершения. Нужно было дождаться ночи и оставить его под ёлкой. Или… сжечь в пепельнице, чтобы дым унёс просьбу прямо на Северный полюс?
Из ванной вышла мама. На ней был длинный халат и полотенце на голове. Капли воды стекали по её шее в глубину декольте.
— Миш, что ты тут такой задумчивый? — её голос звучал особенно ласково. — Иди, смотри под ёлку, Дедушка Мороз приходил прошлой ночью, там подарки.
— Да? Хорошо, я сейчас, — я старался не смотреть в глаза маме.
— Давай, давай! — мама коснулась моей головы и прошмякала босыми ногами по полу, оставляя мокрые следы, и скрылась в спальне.
Я прошёл в свою спальню и положил письмо под матрас. Не знаю, на что я надеялся. По сути, новый Новый год будет только через год.
За столом уже сидели папа и мама. К ёлке я не подходил. Папа, в растянутой домашней футболке, увлечённо резал колбасу. Мама наливала чай. Она переоделась и теперь на ней было старое летнее платье, из которого её грудь давно выросла. Платье это годилось только для домашней носки. При каждом её движении я ловил проблеск тени между грудями. Меня затошнило от желания и ненависти к самому себе.
— О, Миш, давай, садись! — весело сказал папа. — Год начался, а ты ходишь, как сонная муха. Чай будешь?
— Буду, — буркнул я, плюхаясь на стул.
Мама поставила передо мной чашку. Её пальцы слегка коснулись моей руки. Я отдёрнул её, будто обжёгся. Она взглянула на меня с лёгким удивлением, но ничего не сказала.
— Ну что, — начал папа, намазывая масло на хлеб. — Новый год удался. Салат Оливье твой, Лен, как всегда, выше всех похвал. И селёдочка под шубой — объедение.
— Спасибо, дорогой, — улыбнулась мама. — А у меня вообще чудесно год начался.
— Да? Какие ещё чудеса? — с добродушной усмешкой спросил папа, закусывая бутербродом.
— Ах, да самые что ни на есть новогодние, — она загадочно прищурилась, отхлебнула чаю. — Просто видишь, я чувствую, всё сложится. Все самые сокровенные желания сбудутся. Волшебство, знаешь ли, оно не просто так бывает. Нужно только очень-очень сильно верить.
Мама посмотрела прямо на меня. Мне вдруг показалось, что её взгляд прожигает меня насквозь, читает ту самую похабную просьбу, спрятанную под матрасом. Я опустил глаза в тарелку.
— Ну, у меня-то желания попроще, конечно, чем твои — хмыкнул папа. — Чудо будет, если на работе в этом месяце премию дадут. А ещё чудо — чтоб машина до весны без поломок отъездила. Вот и вся моя новогодняя магия!
Они засмеялись. Их смех звучал таким домашним, таким нормальным, что у меня внутри всё перевернулось. Они сидели здесь, ели колбасу и болтали о чудесах, а я в этот момент видел, как мама сосала член в красно-белом костюме. Как она стонала и просила его трахнуть её. Или это всё же был сон? Но тогда откуда эта выворачивающая наизнанку ясность в деталях?
— А ты, Миш, — папа обернулся ко мне, — о чём мечтаешь? Какое чудо тебе Дед Мороз должен в этом году подготовить? Только так, давай заранее не рассказывать, а то не сбудется!
Я поднял на него глаза. Потом перевёл взгляд на маму. Она смотрела на меня с снисходительной улыбкой, как смотрят на капризного ребёнка. В её взгляде не было ни капли того развратного блаженства, ни тени того животного восторга. Только спокойствие и эта чёртова, всезнающая уверенность.
Комок подкатил к горлу. Слова рвались наружу, острые и колючие.
— Да никаких чудес нет, — вырвалось у меня. Голос задрожал.
— Миша? — нахмурилась мама.
— Я сказал, никаких чудес! — я вдруг ударил кулаком по столу, чашки звякнули. — Враньё это всё! Раньше… Ведь раньше достаточно было письмо написать. В Великий Устюг. И всё. Желание исполнялось...
— Ну да, писали желания, клали под матрас, под подушку, чтобы Дед Мороз забрал, — подтвердила мама.
— А сейчас… — я задохнулся, в глазах запечалило. — Какой матрас, мама?! Сколько ни пиши, сколько ни проси… Ничего не происходит! Ничего не сбывается!
— Не сбывается? — удивилась мама.
Слёзы, горячие и неудержимые, хлынули по моим щекам. В них был и стыд, и ярость, и бессилие.
— Мишенька, родной, успокойся, — мама потянулась ко мне, но я резко отпрянул.
— Не трогай меня! Всё враньё! Твой Дедушка Мороз… — я не смог договорить. Я видел, как её лицо на мгновение стало каменным.
Папа смотрел на меня, растерянный и раздражённый.
— Михаил, что за истерика? Сядь и успокойся. Взрослый парень, а ревёшь как мальчишка.
— Да он просто устал, — быстро, слишком быстро сказала мама, её голос стал гладким и убаюкивающим. — Не выспался, салюты эти всю ночь. Миша, всё хорошо. Желания сбываются. Просто не всегда так быстро, как хочется. Нужно время. И вера.
Её слова, эти сладкие, пустые утешения, добили меня. Они были такой же ложью, как и всё остальное.
— Мне… Мне нужно выйти, — я прохрипел, вставая так резко, что стул упал на пол.
— Куда ты? Завтрак не доел! — возмутился папа.
— Оставь его, — тихо сказала мама, не спуская с меня глаз. — Пусть проветрится.
Я не глядя натянул первую попавшуюся куртку и, не зашнуровывая ботинки, выскочил из квартиры. Я бежал по лестнице, давясь рыданиями, с одной лишь мыслью в голове: чудес не бывает. А если и бывают, то они грязные, пошлые и предназначены не для тебя.
Первого января город выдохся. Фейерверки отгремели, с неба сыпалась мокрая, нерешительная крупа, уже не снег, но ещё не дождь. Я бродил по промёрзлым улицам до темноты, пока пальцы не одеревенели от холода, а в голове не осталось ничего, кроме гула усталости и тягучего стыда за утреннюю истерику.
Когда я, наконец, повернул ключ в замке, в квартире царила непривычная тишина. Ни звука телевизора, ни голоса отца. В прихожей горел только один бра, отбрасывая тёплый, янтарный круг света. И в этом круге стояла мама.
Я замер на пороге, не веря глазам. На ней было короткое платье из красного бархата, расшитое по краям серебристым шитьём, с белым меховой оторочкой на вырезе-лодочке, который полностью открывал её хрупкие плечи и глубокое, сокрушительное декольте. Платье перехватывал тонкий чёрный пояс, подчёркивая талию. На голове был алый рождественский колпак с белым помпоном. На ногах — лишь тончайшие сетчатые колготки, и я видел бледную кожу бёдер сквозь ромбики сетки. На запястьях — пушистые белые манжеты, как у эльфа. От неё пахло духами — ванилью и корицей.
— Мишенька, — голос прозвучал тихо, ласково, без намёка на утреннее напряжение. — Я тебя ждала.
Я не мог вымолвить ни слова. Я снимал мокрые ботинки, чувствуя, как внутри всё сжимается и одновременно расползается от жара.
— Папа уехал к дяде Егору, — продолжала она, делая шаг навстречу. Свет играл на бархате её платья. — У них там «допразднование» затеялось. Судя по всему, с ночёвкой. Мы с тобой одни.
Она подошла совсем близко. Запах корицы окутал меня. Я увидел, что её губы блестят бледно-розовым блеском.
— Утром ты говорил, что Дед Мороз не исполняет желания, — сказала она, и её пальцы, лёгкие как пух, коснулись моих спутанных волос. — Ты ошибался. Просто иногда… Он делегирует полномочия.
Её рука медленно, почти терапевтично, гладила мою голову, затем спустилась к виску, смахивая несуществующую пылинку.
— Ты такой сильный, Миша. Ты такой взрослый. Вынес сегодня такую боль, такую тоску… Я же видела всё. Я всё вижу. Понимаю.
Слова мамы лились как мёд, усыпляя здравый смысл. Это была не та мама, что готовила оливье. Это была фея из кошмара и мечты одновременно.
— Сегодня я побуду твоим Дедом Морозом, — прошептала она, и её губы почти коснулись моего уха. — Скажи мне своё самое главное желание. Только правду! И я исполню его. Всего одно, но самое сокровенное.
Я задыхался. Язык прилип к нёбу. Я мог только смотреть на неё, на эту алую точку колпака в полумраке прихожей.
— Что? Не можешь сказать? — она притворно-печально надула губки. — Тогда… я сама угадаю. И начну с малого.
Она взяла мою руку — мою холодную, закоченевшую руку — и медленно, неотрывно глядя мне в глаза, поднесла её к вырезу своего платья. Бархат был неожиданно мягким и тёплым.
— Ты хотел это потрогать, да? — её голос был теперь всего лишь дыханием. — Все эти годы. Так трогай. Это не запретно. Это — твой новогодний подарок.
