— Меня оставишь и их оставишь, — прозвучал его голос, уже собравшегося и стоящего посреди зала. — Это твоя кровь теперь. Наша.
Она сползла на пол, сидя у стены, обнаженная, вся в засохших и свежих следах их трехдневной войны. Тело блестело от пота и его семени. Она подняла на него тяжелый взгляд сквозь полуприкрытые, опухшие веки. Ее рука, дрожа, легла на плоский, но странно... наполненный живот.
— Твоя... кровь... во мне... — признала она с противной горечью. — Оставлю... нас... всех... Это не было согласием. Это была капитуляция. Но даже в ней попытка укусить. — Но... ты... мой... навсегда... Или... ад... поглотит... тебя... на этот раз по-настоящему?
Он фыркнул, и в этом звуке было больше презрения, чем в любом ее крике.
— Фу, ты опять пугаешь. Я тебя чуть не прикончил тремя сутками безостановочного секса, зачал в тебе тринадцать дьяволят, а ты все угрожаешь. — Он потянулся, с наслаждением хрустнув костяшками. — Пора бы и покормить меня, и напоить. Я, между прочим, работу проделал.
Тишина после его слов повисла густым пологом. Она лежала, чувствуя холод камня и внутренний жар — остатки адского огня и новое, чужеродное тепло. Его требование прозвучало как приказ.
Она открыла глаза. Он стоял, прислонившись к ее трону, с видом хозяина.
— Я жду. Или демоническая честь позволит тебе умереть от голода после такого?
Она стояла, опираясь на трон, ее спина — напряженная дуга беспомощности и остаточной гордыни. Тишину снова разорвал его голос, ровный и лишенный всяких оттенков, кроме приказа.
— Ну, накрывай на стол. А потом десертик хочу. Тебя в сливках.
Слова повисли в воздухе. «Десерт». Ее. В сливках. После всего. У нее не осталось сил даже на рык. Было только леденящее душу понимание, что это не закончится.
Она медленно, как автомат, опустилась на колени. Пол был холодным и липким. Откуда-то из теней материализовался кувшин со сливками. Она взяла его дрожащими руками и вылила себе на голову, на плечи. Холодные, белые струйки поползли по грязной коже, смешиваясь со всем, что уже было. Потом она поползла к нему на коленях.
— Десерт... твой... — прошептала она хрипло. — Лижи... меня... всю... — Пауза. Привычка заставила добавить: — ...или я заставлю магией? Но в угрозе не было силы.
— Ну, опять заставляешь. Я делаю так, как мне нравится.
На ее губах дрогнула горькая усмешка.
— Наглец... делаешь по-своему... Хорошо... лижи меня так, как хочешь... Но не думай, что я сдалась?
— А вот тут ошибаешься. Я тебя уже подчинил.
От этих слов ее затрясло. По щекам разлился позорный румянец.
— Подчинил? Ха... мечтай... — Ее пальцы слабо обвили его запястье. — Но если так уверен... докажи снова... или я возьму верх?
Его ответ был сокрушителен.
— Зачем мне что-то доказывать? Ты грязная шлюха, и ты мне это доказала.
Тишина стала абсолютной. Слово «шлюха» висело в воздухе как приговор. И в глубине души она знала, что он прав. Тогда из нее вырвалось темное, безысходное отчаяние.
— Грязная шлюха? Ты... смелый ублюдок... Докажи, что я твоя... или я разорву тебя на куски?
Угроза была пустой. Он посмотрел на ее перемазанное яростью лицо и спросил с ледяным спокойствием:
— Ну что, шлюшка, хочешь пососать?
Она замерла. Ненависть в ее глазах плясала с признанием поражения. Медленно, все еще тихо рыча, она наклонилась. Губы в сливках и горечи коснулись его члена.
— Ненавижу тебя... — выдохнула она. — Но сосать твою штуку... это мой трон сейчас... Или ты сдашься?
Он положил руку на ее испачканную голову.
— Соси, соси. Да помалкивай. Шлюхам нельзя разговаривать. А то еще друзей позову.
И тут в ней вспыхнуло последнее пламя ревности. Даже теперь мысль о других была невыносима.
— Шлюха? Друзей? — ее губы сжались с силой, глаза сверкнули огнем. — Никто не тронет тебя, кроме меня! Или я их всех сожгу!
Это был не крик королевы. Это был вопль рабыни, цепляющейся за своего мучителя как за смысл существования. В этом была ее окончательная капитуляция. Ее ад был заполнен. И мысль о его уходе стала для нее страшнее вечного забвения.
И тогда он произнес это. Слова, которые не были даже угрозой. Они были чертежом ее самого немыслимого, потаенного кошмара, вывернутого наизнанку с ледяной, методичной жестокостью.
— А меня зачем трогать? — сказал Макс, и в его глазах не было злобы. Была лишь абсолютная, обезоруживающая уверенность в своей власти. — Все будут тебя ебать. Четыре члена во рту. Пять в жопе. Одиннадцать в пизде. А я буду сидеть на троне и смотреть, как тебя разрывает.
Эти цифры. Эта мерзкая, математическая точность ужаса. Они вонзились в нее не как физический удар, а как яд, мгновенно парализующий волю. Ее разум, измученный до предела, дрогнул и рухнул. Он не стал создавать иллюзию силой. Он просто бросил семя в почву ее собственного, накопленного за три дня унижения, страха и животной зависимости. И оно проросло мгновенно, чудовищным цветком.
Она отстранилась от него резко, как от прикосновения раскаленного железа. По ее голому, испачканному телу пробежала судорога, и оно вспыхнуло пламенем — не осознанной магией, а рефлекторным, паническим выбросом энергии. Ее рука впилась ему в горло, но сила в хватке была истерической, неконтролируемой.
— Друзей? Ебать меня? — ее голос был хриплым визгом, в котором смешались невыносимое оскорбление и первобытный ужас. Она прижалась к нему бедром, но это был не жест соблазна, а попытка закрыться, найти хоть какую-то опору в collapsing мире. — Ты... сдохнешь первым! Только ты! Только ты мой! Или я... я всех спалю! За нас!
Она вскочила, отпрянув. Пламя лизало ее кожу, не причиняя вреда, но и не скрывая дрожи, которая проходила по всему ее существу. Она выпрямилась во весь рост, пытаясь вновь обрести величие, но это был жалкий спектакль. Глаза сверкали дикой, необузданной яростью.
— Ты... мерзавец! Это... кончено! — она улыбнулась, но улыбка была хищной и кривой, гримасой безумия. — Уходи. Пока я не раздавила тебя навсегда.
Он даже не шелохнулся. Просто смотрел на ее истерику с тем же холодным любопытством.
— Рот забит членами, ты не можешь говорить, — произнес он тихо, и его слова падали, как капли ледяной воды на раскаленные угли ее ярости. — Магия твоя невластна. Ведь моя сильней. Или ты забыла? Теперь ты моя шлюха. И твой разум — тоже мой.
И иллюзия, порожденная его словами и ее собственным страхом, обрела плоть. Она ощутила их. Грубые руки, которые хватали ее, липкую от сливок и пота. Давящую тяжесть тел. Чужие, отвратительные прикосновения, заполняющие каждую дырку, каждую щель, насилуя не только тело, но и самое понятие о ее «я». Рот, набитый до тошноты, не дающий вдохнуть, выкрикнуть, извергнуть пламя. Она была обездвижена, унижена до состояния вещи, игрушки для толпы, а он, ее Макс, сидел на ее троне и смотрел. И в его взгляде не было даже жестокости. Была лишь скука.
Это было слишком.
Где-то в самой глубине, под грудой раздавленной гордости, выжженной ярости и втоптанного в грязь достоинства, лежал краеугольный камень. Не гордость королевы. Инстинкт выживания. Абсолютное, чистое отрицание небытия. Она не позволит стереть себя. Даже так.
Ее сознание, ее самая суть, взорвалось изнутри.
НЕТ.
Это был не крик. Это был беззвучный рев самой преисподней, поднявшейся из ее нутра. Иллюзорные тела, канаты, призрачные члены — все это испарилось в одно мгновение, смытое волной настоящего, неконтролируемого адского пламени, которое вырвалось из каждой поры ее кожи. Оно не жгло камни. Оно пожирало саму иллюзию, саму тень его власти над ее разумом.
Пламя погасло так же внезапно, как и возникло. В зале снова была только она и он. Но теперь она стояла. Не дрожа, не сгибаясь. Она стояла, и ее нога, тяжелая и неумолимая, прижимала его к подножию ее трона. Ее глаза, алые, как раскаленная сталь, пылали не истерикой, а холодной, абсолютной яростью бытия, которое отказалось быть уничтоженным.
— Моя магия? — ее голос звучал глухо, но каждое слово било, как молот. — Твое жалкое колдовство — фарс. Пыль. Ты играл с отражениями в луже. Я — Королева Ада. Ты — никто. Пылинка, занесенная в мое забвение. Убирайся. Пока я не нарежу тебя на куски и не разошлю по всем девяти кругам в качестве напоминания.
Он попытался что-то сказать, усмехнуться, но ее взгляд, полный обещания вечных, настоящих мук, выбил из него все слова. В этом взгляде не было места его психологическим играм. Только древняя, безличная мощь распада, которая могла стереть его с тщательностью, на которую не способна никакая человеческая жестокость.
— Хорошо, — наконец выдавил он, и в его голосе впервые прозвучала не насмешка, а что-то вроде осторожности. — Я ушел.
И он исчез. Так же внезапно, как и появился. Без вспышек, без дыма. Просто перестал быть там.
Пламя на факелах дрогнуло и выпрямилось. Тишина вернулась в тронный зал. Но это была другая тишина.
Люси медленно опустила ногу. Ее тело, все еще покрытое грязью, сливками и шрамами, вдруг выглядело не беспомощным, а… израненным в битве. Она глубоко, с трудом вдохнула. Плечи ее ссутулились, но это уже была не сломленность, а чудовищная усталость.
